Тайное и явное Третьяковская и XL галереи, объединив свои разновеликие усилия, показали нам творчество живого классика Виктора Пивоварова. В один день можно было сначала сходить на вернисаж в ГТГ, чтобы посмотреть ретроспективу, названную, согласно титулу одного из пивоваровских альбомов, "Шагами механика", а затем и в XL, на эротические "Темные комнаты". Так совершенно без помпы, характерно тихим образом художник "возвратился" из Чехии в Россию.
Пивоварова как "сумму понятий" обычно разбирают на две составные части. Первая - это персонаж, являющийся половинкой пары "Кабаков и Пивоваров", вторая - тот Пивоваров, который, не Пепперштейн. В первом случае бесконечно более успешный коллега как бы вырисовывает Пивоварова своей продолженной, сугубо лирической тенью. Во втором - более отца известный сын делает Пивоварова-старшего истоком своей метафорики и вообще круга образов. Искусство Пивоварова - детски тихое, задумчиво-мечтательное, скромно простое. Оно застряло между прикладной графикой и свободным искусством, между концептуальной стратегией мета-позиционирования и бессловесно-созерцательным растворением в предмете изображения, между реализмом и сюрреализмом.
Лично я пивоваровский сюрреализм и в целом стиль детских иллюстраций, перенесенный им во взрослые картины, люблю не сильно, зато мне очень нравятся самые простые его произведения: "реалистические" натюрморты и минималистическая "плакатная" графика картин из серии "Квартира 22". В них есть нечто небольшое и незаметное, без чего не случается реального искусства, а то, что мы называем искусством формально и номинально, непременно теряет всякую привлекательность. В данном случае это важнейшее нечто упаковано во внешнюю элементарность исполнения, за которой (если увидишь) проступает довольно-таки колоссальная перспектива умений, эмоций, вещей, понятий, ситуаций, решений еtc. еtc. Ведь, в конце концов искусство нам бывает полезно тем, что представляет собой весьма емкий способ хранения информации, еще не успевшей обратиться в синтетику теоретического словаря.
Пивоваровские работы выглядят сегодня архаично, и это не только эффект классики, но еще и результат отказа от любой внешней позы или приема. В этом основа профессиональной дисциплины "влюбленного агента". И оттого в его ностальгии нет вялости, в детскости инфантильного скудоумия; откровенная лирика, уравновешиваясь иронией, избегает пошлости; а скромность не означает постыдной робости. Последнее прямо относится к "soft-porno в темных комнатах", показанному в XL. Несмотря на ровно-сумрачную печаль произведений, сочетание в них скудно-красивой миниатюрной живописи с брутально фрейдисткой сюжетикой выглядит как-то энергично и весело. Общей же метафорой цикла может служить картинка с изображением мужчины, поглощенно-созерцательно мастурбирующего на череп.
Довольно неожиданным откликом на эту пивоваровскую серию (в свою очередь откликающуюся названием, если не интонацией, на бунинские "Темные аллеи") оказалась месяц спустя выставка другого тихого автора Юрия Альберта "Живопись" в Галерее М.Гельмана. Этот концептуальный художник, помнится, еще когда не уехал в Германию, любил сравнивать свое (и своих друзей) творчество с хором, члены которого старательно разевают рты, не издавая при этом ни звука. Мол, мы любим искусство до смерти, но что делать, если оно кончилось, а нам только и осталось, что исполнять внешние ритуалы. В подобной ритуалистике тоже есть своя железная логика, требующая вполне реальных действий, которые, в свою очередь, требуют верности, упорства и труда. На сей раз Алберт сделал серию монохромных холстов с использованием красочной субстанции, в которую включил кровь, кал и пепел. Пепел он получил, спалив на рейнском берегу свои любимые книги; кровь и фекалии взял из собственных телесных запасов. Кстати, можно было еще высушить сперму, однако сексуальность - совсем уж не альбертовская тема, да и трудиться следовало бы в этот случае слишком долго.
Короче, взял он часть от собственных души и тела, смешал с синтетическим связующем и вложил в живопись. Хороший вышел образ, во многом, что до того было в искусстве, отразившийся. Думаете, я о модернизме и постмодернизме? И о них тоже, но самая сильная ассоциация высветилась в связи с искусством великого советского скульптора Ивана Шадра. Тот в революционные годы, когда все увлекались термами и колумбариями, предложил не лишенный своеобразного остроумия способ утилизации покойницкого пепла. Идея его была создавать из такого пепла пластическую субстанцию, изготовляя затем из нее групповые мемориальные памятники. Причем с тыльной их стороны отмечалось бы, какое место из чьих останков сформировалось. Теперь новейшие технологии из сожженных останков позволяют производить искусственные алмазы, радуя ими безутешных родственников по принципу diamonds are forever. Но это уже другая история, поскольку скромный Альберт ни на вечность, ни на высшие ценности никогда, кажется, не замахивался - только любил их.
Я вот написал, что сексуальность - совершенно не альбертовский сюжет. Но вполне мог быть неправ, поскольку мысль автора иногда бывает столь тонкой, что из его искусство вычитать ее оказывается возможным лишь в самую последнюю очередь. Оксана Дубровская сделала в XL Галерее инсталляцию для органов чувств "Улицы зеленых фонарей". Физически эта работа лапидарна и эффективна: стены галереи (и опорные столбы, а также частично пол) обиты красным и зеленым бархатом самого яркого оттенка. Красная часть степы апплицирована зеленым изображением глаза, зеленая - красного рта (или наоборот?). В центре помещения установлена пара женских манекенов, раскрашенных в те же цвета (далее будет понятно - зачем), и играет пафосный хард-рок в исполнении "Управляемых цеппелинов". Тошнить начинает сразу же, особенно когда в пространстве никого кроме тебя нет. Но если вы решите, что имеете дело с вариантом чистого "оптического искусства", то почитайте текст в сопроводительном буклете. Где куратор Елена Селина пишет, что в действительности Дубровская работает в рамках гендерной проблематики, столь любимой XL в прошлом десятилетии. "Известно, что каждый четвертый мужчина... - дальтоник", - замечает Селина. И, следовательно, что выставка на самом-то деле - "гендерная формула" или же тест - то ли для кандидатов на получение водительских прав, то ли проверяющий степень разнообразия чувств, в котором мужчины, понятное дело, в целом уступают женщинам. И если кто-то решит, что радикальная галерея в последнее время стала склоняться к проектам, эксплуатирующим эмоции простые и сильные, то будет неправ. И Пивоваров, и Дубровская работают с вещами, напротив, тонкими и малозаметными, а внешняя наивность для них - одна маскировка.
И фотограф Сергей Чиликов, выставленный в Крокин Галерее, тоже на свой манер маскируется. Он увеличил некоторое количество цветных снимков, снятых им в 94-95 годах в разных местах, и выставил их так, будто фотографировал в одной только деревне Емелево. Имя у деревни не просто значимое, а откровенно сказочное, поэтому им он и назвал собственную выставку. Персонажи у Чиликова валяют дурака, а сам он знай нажимает на спуск. При этом, правда, слегка тормозит, отчего фигуры динамически расплываются, и возникает эффект документальной, моментальной съемки "от пояса". Но все это совершенная неправда: вместо документальности здесь сплошная постановка. Чиликов активно руководит своими героями и при этом пленки, по примеру фэшн-фотографов, не жалеет. Избранная им стратегия, в сочетании с вопиющим талантом, дает гарантированные результаты, в чем можно убедиться, просматривая кипы производимых им фотокарточек:: процент хороших и очень хороших изображений здесь высок на удивление.
Есть у Чиликова и еще одна важная особенность: будучи кандидатом философских наук и автором нескольких, изданных в родной для него Йошкар-Оле книжек, он, понятное дело, любит теоретизировать. Чем может быстро привести своего слушателя в состояние умственного исступления. Так вот я бы советовал всё, что говорит этот философ-фотограф, просто пропускать мимо ушей, и вместо того пошире раскрыв глаза, чтобы глядеть на его фотографии. Получите сильнейшее визуальное впечатление.
Фотографии в этом месяце выставлялось немало, а в следующем, когда развернется очередная Фотобиеннале, будет просто зашкально много. Так что начнем прямо сейчас. Пока фотоориентированные выставки были более всего связаны с немецкими проектами, развернутыми, как говорится, в рамках "Российско-германских культурных встреч 2003/2004". Самый интересный из них "О телах и других вещах. Немецкая фотография в ХХ веке", идущий в Московском Доме фотографии. Масштабная историческая экспозиция, толстый каталог в твердой обложке и с русским переводом. До Москвы побывала в Праге и Берлине, после Москвы поедет в Бохум. Масса прекрасных фотоизображений, которых, на моей памяти, в нашем городе не показывали. Не только старых, вроде снимков Альберта Ренгера-Патча, Ласло Мохой-Надя и Лени Рифеншталь, но и поновее, принадлежащих супругам Бехер и супругам Блюме, а также Вольфгангу Тильмансу, Герберту Тобиасу, Томасу Флоршутцу и многим другим. Смотрите и радуйтесь.
Хочу лишь обратить внимание на ту проблему. которая свойственная скорее российскому, чем любому из западно-европейских культурных пространств. Из авторов, выбранных в проект, к искусству, с точки зрения работников самого искусства, относятся далеко не все. Блюме, Гурски, Клауке, Мохой-Надь и Ферг здесь - "наши", а вот, скажем, Зандер, Блоссфельд, Кетманн и Ньютон- только фотографы. Если в этом есть правда, то чисто историческая, подобная той, согласно которой лишь то - искусство, что включено в книги по искусству. Так вот до поры, пока фотография не стала искусством окончательно (а это произошло в 60-70-х годах прошлого века), фотографы и не считались художниками (Мохой-Надь, как и Александр Родченко, - исключение, поскольку оказался новатором фотографии, будучи при этом не столько фотографом, сколько тотальным художником-авангардистом). А как только стала искусством, то в искусстве же и растворилась, и больше никакой отдельной, живой и развивающейся фотографии вроде бы и не осталось - только рутинная пресс-съемка и все такое прочее. И книжки по истории фотографии до последнего времени по этой причине выглядели очень странно - все в них называлось одним и тем же словом. На самом же деле сначала действительно была фотография, а за 30 лет до конца 20 века она исчезала, и под ее внешностью уже фигурировало искусство - словно киборг под видом человека. Так вот немецкий проект эту замороченную ситуацию несколько рассеивает. В его "последних главах" появляется надежда, что фотография перерастает искусство и на новом этапе по чуть-чуть восстанавливает свою идентичность. Что тому причиной - разговор особый. Или то обстоятельство, что прежняя натура превратилась в сплошную искусственную среду. Или переход фотографии от аналоговой технологии к цифровой - со всеми вытекающими эстетическими и даже метафизическими последствиями. Или фундаментальный кризис самого современного искусства, в свое время фотографию поглотившего. Так или иначе, но в самых свежих работах эта метаморфоза прочитывается.
Что же до названия выставки, то особого внимания на нее обращать не стоит. Проект обо всем, что фиксирует камера - то есть об объектах: телах и вещах. Другого ничего, впрочем и нет, как нет более и зримого единства мира, которое сама же фотография разобрала на прямоугольные замкнутые фрагменты.
31.03.2004
Василий ГУСЕНИЦЫН ГЦСИ
полный адрес материала :
http://azbuka.gif.ru/critics/taynoe-i-yavnoe/ 