GiF.Ru - Информагентство «Культура» Искусство России: Картотека GiF.Ru
АРТ-АЗБУКА GiF.Ru
АБВГДЕЁЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЫ, Й, Ь, ЪЭЮЯ

  







Арт-критика





Передвигаясь по миру и подолгу оставаясь в разных местах, замечаешь эфемерность, позолоченную, так сказать, нищету мировых событий - событий, которые должны якобы интересовать всех - и, напротив, богатство, эвристическую продуктивность событий локальных, вписанных в строго определенный контекст, и, как правило, испаряющихся при попытке перетащить их через границу. Причем, как я заметил, особо ценны моменты, непосредственно следующие за пересечением границы, когда еще находишься под воздействием перепада во времени и на тебя параллельно воздействуют разные, не связанные между собой причинные ряды. Например, в Москве кругом раздаются слова "рынок", "капитализм", "монетаризм", "свободная конкуренция", "западный парламентаризм" - все это с помощью жертв (как будто жертва не имеет собственной логики) надеются скопировать с работающей западной модели и обрести как благо; а одновременно с этим в ушах продолжают звенеть парижские фразы типа: "трансполитическая экономия", "смерть истории", "рынок лишь прикрытие для глобальных спекуляций" и пр. Эти последние фразы доносятся не из безвоздушного пространства, а из страны реализованных грез, до которой нас обещают довести через серию шоковых состояний.

Добавляю: все это не пустые слова, а прихотливые изгибы дискурса, совокупность которых ответственна за грандиозную тотализующую иллюзию - глобальный эффект реальности (по одну сторону границы это клип в стиле ретро - честные бородатые купцы продают куски безупречнорозовой говядины, причем каждый следующий сбавляет цену на один пенс; по другую это массовка из эйзенштейновского фильма - мертвый матрос, штурм твердыни, революционный коллективизм).

Но если даже глобальные эффекты различны, если и в эпоху всеобщего потепления живущим по обе стороны ставшей невидимой границы не может присниться один и тот же сон, то что остается от уверенности в райской обратимости мировых событий? Несколько разрекламированных рукопожатий, и не более.

Универсальный консенсус относится к тому, чего нет, чего "пока еще" нет. Имманентность мира по обе стороны Большой Границы заметно возросла, но не стала тотальной (если последнее вообще возможно). Хотя оба мира с некоторых пор непрерывно облучают друг друга своими вирусами. Труднее стало выносить другое: имманентность этих миров самим себе, их возрастающую неспособность переносить самих себя. Шумная самоликвидация социализма, акт всемирно-исторического дезертирства, стоивший жизни СССР, и бесшумная самоликвидация капитализма, который еще умудряется продавать свои работающие подобия за границей, лишила бойцов времен холодной войны как энергии заблуждения, так и других видов энергии. С одной, западной стороны границы накапливаются метастазы тождества, сизифово повторение одного и того же, сопровождаемое стонами: "Теперь абсолютную угрозу представляет собой прозрачность других. Другого уже нет в качестве зеркала, рефлексирующая (то есть буквально: отражающая - М.Р.) поверхность самосознания иррадиирует в пустоту"*. По другую сторону границы также ощущается дефицит Другого, программная ориентация на бегство от себя парадоксальным образом делает "русский мир" все более имманентным, все с большим трудом выносящим новорожденные лики самого себя; особенно ужасающим представляется большинству то, что криминальность становится одновременно прозрачной и неантропоморфной.

В науке такое глобальное потепление называется "парниковым эффектом". Меня же, напротив, интересуют местные "парниковые эффекты", необязательные зарисовки к будущим мыслям. Нельзя не согласиться с теми, кто утверждает, что репрессивность власти по обе стороны границы возросла, но также деперсонализовалась (у нее, кажется, уже нет привилегированных мишеней). Самое продуктивное в ее работе теперь не проходит через субъектобъектный фильтр, не сгушается в привилегированный эстетический опыт. Статуса искусства в такое время может с основанием домогаться все что угодно, менее всего конвенциональное искусство. Итак... беглые заметки, на которые, признаюсь, рискует, так и не снизойти благодать системы.

Я заметил это на даче, в 70 км на север от Москвы летом 1992 года. Точнее, покрытые пленкой домики, скрывающие рост растений, были там и раньше, в среднем по одному - два на садовый участок. Но летом позапрошлого 92 года число таких парников вдруг увеличилось сразу, в несколько раз. Нельзя ли разглядеть в этом психозе парника метафору новейшей социальности, реакцию на одну из ее метаморфоз (лишение массы минимальных гарантий)? Возможно, парники - это первые галлюцинаторно-приватные пространства России, где можно безопасно укрыться, а не просто собрать урожай огурцов или помидоров (такова наиболее вероятная рационализация психоза парниковости, овладевшего людьми; но так как пленка на многих из них была дырявой или наскоро заштопанной, шансы на изобилие, тем более в северном направлении, были не велики. Парник позволяет достичь неуязвимости, защищенности от витка социальной прозрачности, не оставляющей места жизни: он как бы вмещает в себя сперму социальности, его строителей распирает от желания укрыться в теплом, влажном месте, расти и не рождаться. С парниками связана целая поэтика бегства: они - деградировавшие потомки катапульты, с помощью которой персонаж Кабакова улетал из коммуналки. Но тогда еще грезилось что-то внешнее, трансцендентное коммунальности, а теперь бегство стало полностью имманентным себе самому, так что бежать возможно лишь внутрь него самого.

Летом 92 года еще казалось, что парники, с их прозрачной пленкой, дают укрытие, во всяком случае на галлюцинаторном уровне. Это окончательно опровергли результаты недавних выборов в Федеральное собрание; они доказали, что окончательной "парниковостью" в местной культуре обладает только речь, в данном случае речь лидера ЛДП Жириновского. Его речь - это как бы идеальный безбрежный имматериальный парник с абсолютно прозрачными стенками, где для каждого фрустированного, "униженного и оскорбленного" приготовлено особое теплое место, место роста и нерождения. Ни о каких дырах в пленке уже не может быть и речи, как и об ограничении размеров парника - и эта идеальная бесконечность обещана, завещана каждому, причем в строго определенный срок (не больше месяца). Не потому ли так конспиративна и полна намеков эта речь, не потому ли сама она так непрозрачна, что обещает пространство невиданной прозрачности? И возможно ли в принципе обещать такое пространство иначе как на максимально непрозрачном языке (в то время как идеально прозрачный язык науки вообще уже давно ничего не обещает)?

Таков в развитии один из примеров глобального потепления, отмеченного наблюдателями по обе стороны границы. Просто на Востоке оно находит завершение в идеально укрепленной от критики речи, а на Западе в "наивном" экспорте гиперреального - модели рынка, которую нынешний капитализм всего лишь симулирует.

Я возвратился из Парижа 9 апреля 1992 года, и к 11 апреля еще не чувствовал себя в Москве достаточно комфортно, чтобы отправиться в галерею "Риджина" на акцию "Пятачок делает подарки". Но 11-го же у нас дома появился Африка с Иреной Куксенайте, Гурьяновым и Владиком Мамышевым-Монро. Они всячески рекомендовали пойти на Gagarin-party в павильоне "Космос" на ВДНХ. Само действо начиналось в полночь. Для середины апреля было холодно, помню белый дымок от дыхания. В "Космос" мы попали через основной вход, изрядно помятые, мимо толпы милиционеров и энергичных молодых людей. В огромном павильоне с куполообразным потолком сразу возникло ощущение профанации святыни язычниками: куда-то исчезли знакомые синтетические парни в скафандрах, на месте диковинных аппаратов продавались бутерброды, пиво и какие-то дешевые наборы западного печенья по ценам, показавшимся фантастическими. Через длинный как ангар коридор мы дошли до помоста, где была устроена площадка для танцев, - и тут у нас затрещали барабанные перепонки: звук был такой силы, что неподготовленный человек просто начинал распадаться, свет также был невыносимо ярким. Испуганно отбежав вглубь "Космоса", мы купили несколько бутербродов и достали остатки виски, принесенные с собой. Когда мы - я и Аня Альчук - садились за стол, компания молодых людей закричала, что стол занят, в неоправданно агрессивном тоне, чрезмерном, как поток цвета, света и звука на танцплощадку. Эти вещи как-то бессознательно соединились, и я почувствовал, что попал в куда более дискомфортную ситуацию, чем та, которая была связана с бедолагой-пятачком. Весь запас неостывших парижских впечатлений спонтанно восставал против вопиющего неуважения к возможностям человеческого тела. Да и трудно придумать что-то менее приспособленное для праздника, чем это помещение в это время года: было морозно и гулко, голоса терялись из-за слишком сильного эха. Чтобы достичь даже минимальной атараксии (невозмутимости), нужны были очень сильные средства, наркотики или на худой конец алкоголь. Здесь, на Gagarin-party также был необходим своеобразный парниковый эффект; требовалось, уподобившись отсутствующим космонавтам, надеть ментальный шлемофон, чтобы сохраниться в центре праздничных военных действий. Потребность согреться и обрести минимум телесной автономии превратилась во внутренний императив. В баре для VIP четыре бутылки шампанского исчезли почти мгновенно, причем выпивая из пластмассового стакана, я с невротической развязностью кричал: "За Юрку Гагарина". Гигантский портрет Гагарина улыбался за спиной. Шли первые минуты Дня космонавтики, 12 апреля.

Сцены в единственном туалете были поистине апокалиптическими: так как очередь в женский туалет была значительно больше, чем в мужской, несколько девиц ринулись прямо туда. Люди двигались как в бесшумных наушниках, не узнавая друг друга, в сомнамбулическом состоянии. Потом говорили, что в "Риджине" за несколько часов до этого пахло кровью. Здесь, в Космосе", пахло мочой).

Так что уйти от метафоры возросшей социальной агрессивности, которая движет экспозиционной практикой "Риджины" мне в этот день при всем желании не удалось: более того, происходящее в "Космосе" не проецировалось ни на какой экран, настигало участников в сыром неотрефлексированном виде.

В ареале распространения русского языка экспозиционер "Риджины" Олег Кулик всеми силами уходит от основного семантического наполнения своей фамилии (имени птицы, которая хвалит свое болото). Он стремится "прокачать, очистить" болото, чтобы ему было нечего хвалить. Характерная цитата из Кулика: "Нам было очевидно, что и мы, и художники находимся в вязкой атмосфере, что называется, застоявшегося болота, где все слиплось и потеряло реальные очертания. Поэтому воду надо было прокачать, очистить, и сразу было бы видно, кто есть кто..."* Мутное болото проясняется в наступившей прозрачности можно опознать каждую рыбу.

Но и обратная тенденция (к заболочиванию) выражена не менее ясно: для этого в новой "Риджине" сделан бассейн, который Кулик собирается использовать как болото, воздвигая над ним шаткие мостки... Создается впечатление, что на семантическом уровне ценности прозрачности и мутности имеют для него одинаковое значение, хотя риторический прикол у него именно на слове прозрачность.

Другая семантема его имени, "лик", недавно подвигла Кулика на выставление ликов вождей (Ленин, Сталин, Киров) и "ликов" родной природы.

Все это не прошло незамеченным для писавших о "Риджине"***.

Не заметили другое: закодированность его кураторских интенций в английской фонетической развертке его имени. Отметим для начала, что "Cool lick" значит в переводе на русский "невозмутимое облизывание" (вылизывание), то есть помещение неприятной, агрессивной социальности последнего времени в выставочный контекст. Излишне повторять, что это вылизывание неантропоморфно и выходит за пределы сознания. Еще лучше к фонетической транскрипции Кулика в свете его экспозиционной деятельности подходит "cool leak", "беззастенчивое просачивание, утечка, протечка" и даже просто "течь" (как в выражении "дать течь"). Через него протекают, просачиваются какие-то токи, которые благодаря агенту - в смысле разведывательно-шпионском - достигают поверхности, становятся эффектами, существуя независимо от производящих причин, если они их вообще имеют. Спаривая конспиративную социальность с тем, что по местоположению является искусством, просачивая то, что по идее не должно становиться явным, "cool leak" помогает прорваться сквозь толщу конспирации и тайны архиазмам и "брутализмам", не опознаваемым пока в более широком контексте****.

Из его фамилии легко выкраивается и одно из ключевых слов Голливуда - "look", что обозначает: "внешний вид", "неповторимая" и в то же время массово-воспроизводимая внешность звезды, фотомодели, манекенщицы и т.д., а также "выражение лица", "наружность" (по сути все это - секуляризованный "лик"). "Look" противостоит дискурсу как совокупности реально совершаемых речевых артикуляций. Трудно представить себе более далекого от арткритики куратора, чем Кулик, тогда как типичная ситуация в Москве - доминирование речевых артикуляций над look'ом*****.

К сожалению, эти фонетические соображения применительно к Кулику и "Риджине" были подавлены явно преувеличенным вниманием к перевернутому "лику", дающему в английской транскрипции глагол /to/ "kill", "убивать", "умерщвлять", "закалывать". После "Пятачка" эта метафора затмила менее явные, но более существенные аспекты их деятельности. Между тем сами по себе, вне совокупности порождаемых ими эффектов, сложных пленочных отпечатков на поверхности вещей, слова вроде "смерть", "убивать" и пр. вообще ничего не значат.

**** ***** ****

Верно заметил Морис Бланшо: единственное лучащееся прозрачностью и невозмутимо равное себе существо в человеческом мире - это труп. Непереходность его состояния не подлежит сомнению. Остальное относится к нюансам освещения, к машинерии, с помощью которой нечто предстает как прозрачное; такова вся область эффектов или следствий, ставших безучастными к воздействию собственных причин. Эти необусловленные следствия и интересуют меня здесь. Такая прозрачность - палиндром, в обоих направлениях дающий слово или фразу с одним значением% как и палиндром, прозрачность идеально обратима, отталкивает попавший на нее луч взгляда (и в этом смысле как раз непрозрачна).

Я могу точно датировать свою первую встречу с коммерциализованной прозрачностью западного типа - начало октября 1990 года, семинар по постмодернизму в г.Дубровнике (это был последний год существования "единой и неделимой" Югославии). Оставив вещи в отеле - он, кажется, назывался "Леро" - я и Валерий Подорога отправились встречать Мераба Мамардашвили, который прилетал следующим самолетом. Валерий был в Дубровнике не первый раз и говорил, что хорошо ориентируется. До автобусной станции поэтому решили дойти пешком, но не свернули на нужную улицу и в результате пошли по каким-то полуосвещенным переулкам, попали в туннель, навстречу нам неслись машины. Выйдя из туннеля, увидели столб с надписью "Дубровник"... Назад возвращались тем же путем, и Мераба Константиновича настигли с чемоданом, метрах в ста от нашего отеля.

В промежутке между этими событиями, приближаясь к туннелю по едва различимой пешеходной тропинке, я подвергся воздействию, облучению "эффектам Дубровника" - весь старый город светился как сказочный пряник, предназначенный для потребления взглядом, идеально "съедобный". Потом это первое впечатление ирреальности места повторялось неоднократно. Помню, мы ходили с друзьями-болгарами по старому городу, и я не мог отделаться от чувства, что нахожусь внутри туристического "вида" или какой-то открытки. Деприватизация достигалась здесь любопытным способом: через максимальное умножение приватных, уютных мест; в результате ты как бы постоянно чувствовал себя богом, но всей божественной силы недоставало на то, чтобы выйти из открытки и зажить "реальной" жизнью. Каждый обитатель этого туристического ландшафта мог гордиться, что дышит своей и только своей кожей, но у него не было средства отличить себя от другого - все было одинаково и синтетически-съедобно. Ты потреблял этот потребляющий тебя мир, и портреты маршала Тито в некоторых ресторанах смотрелись чудовищным архаизмом, пережитком иного геологического периода (вообще присутствие югославов в этом хорватском городе, превращенном в пресс для выдавливания иностранной валюты, было минимальным: они как бы растворялись в адриатическом пейзаже).

Мераб говорил, что это один из красивейших городов, которые ему довелось увидеть, и восхищался прежде всего его "стариной" - Дубровник был действительно построен венецианцами как крепость много веков назад. Меня же в нем, напротив, поразила изначальность фальсификации начал, обилие фор-мальных приемов, которые начисто дереализовали то, что можно чисто условно называть "первоначальными смыслами". И кто мог тогда знать, что через какой-то год "оловянные матросики" с югославских военных кораблей вступят в настоящую войну?!

Так что наш семинар по постмодернизму проходил в идеально постмодерном пространстве, которое откладывало на него свой неповторимый отпечаток. К примеру, Фред Джеймисон, один из отцов американского постмодернизма, марксист и борец с колониализмом, единственный из всех участников жил в отеле "Империаль" (ассоциация с империализмом очевидна). Теория восточного постмодерна Бориса Гройса, как и сам ее автор, также отлично вписывались в "эффект Дубровника".

Если мысль имеет свое пространство, то почему бы пространству не иметь своих любимых мыслей, которым оно, в остальном такое разборчивое, некритически предоставляет статус наибольшего благоприятствования. Протест против такой несправедливости был неизбежен. Открывая семинар, Мераб Мамардашвили сказал, что все попытки выйти за пределы философии как метафизики обречены на провал, а сторонники так называемого постмодернизма в философии в лучшем случае не ведают что творят, а в худшем просто непоправимо глупы. Были и другие болезненные стычки, индуцированные, как мне кажется, "эффектом Дубровника" или бытия потребляемым в пространстве потребления.

В коммерциализованных пространствах Запада даже инцест, по Бодрийяру для своего совершения уже не нуждается в Другом, он превратился в лишенное трагедийных обертонов совокупление тождеств, одного и того же. Так работает механизм прозрачности в эпоху парникового эффекта. "У тела, по причине его генетической, биологической и кибернетической прозрачности, аллергию вызывает даже его собственная тень"******. Любые разговоры об отчуждении теряют смысл в эпоху до смешного преждевременных музеификаций, в эпоху несводимости образов, заставляющих мир представать в своей искусственной мгновенности.

Но сколь же хрупким оказался "эффект Дубровника". Через год началась война между Сербией и Хорватией, и туристический рай превратился в театр военных действий. Особенно часто Дубровник обстреливали с моря. Апогеем этого апокалипсиса были кадры, показанные по парижскому телевидению в начале осени 92 года: плохо одетые, испуганные люди в очереди за тарелкой супа на центральной площади старого города, в промежутке между обстрелами. Газеты писали, что корабли с французской гуманитарной помощью неделями не могли прорваться в осажденный город...

Декабрь 1993 - январь 1994, Москва

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Jean Baudrillard. La Transparence du Mal. P., Galilee, 1990, p.127-128.

2. Кто есть кто в современном искусстве Москвы. М., Album, 1993, страница не указана.

3. Более подробно об этом см.: Андрей Монастырский. Сабина Хэнсген. Два Кулика. - Риджина, сентябрь 1990 - июнь 1992. М., Риджина, 1993, с.45-49.

4. Читая тексты Cолженицына, Шаламова, Е.Гинзбург и других, писавших о ГУЛАГе на основании собственного опыта, во-первых, видишь, что в центре располагается "блатной" уголовный мир и, во-вторых, не перестаешь удивляться, как скупо он прочитывается авторами-интеллигентами. В этом заколдованном мире есть шоколад, чай, деньги, подушки и пр.; в нем правят носители странных имен собственных: Сенечка, Медвежонок, Матерый; в нем говорят на "фене". Наше нынешнее бессознательное не перестает быть заложником этого мира, ставшего одной из ведущих экономических сил. По справедливому замечанию П.Пепперштейна, "весь местный капитализм сам по себе брутально-романтичен, и цель его - доказать, что у нас у всех есть тела, и что плоть этих тел - афористичность постцинического типа и криминальное кодирование" (см.: Кто есть кто в современном искусстве Москвы). Превращать местные деньги в зрелище значит осуществлять утечку информации об этом мире (законспирированном, возможно, и для самого себя).

5. Интересные вещи говорит о look Жан Бодрийяр: "Каждый ищет свой look. Не "я существую, вот он я", но "я видим, я - изображение, look, look! Это уже даже не нарциссизм, а экстравертность без глубины, рекламная наивность, когда каждый превращается в импрессарио собственной внешности... Look - это не мода, он разыгрывает различие, утратив веру в него. Look - это безразличие". (Jean Baudrillard. La Transparence du Mal...p.31).

6. Ibid, p.127



















Copyright © 2000-2007 GiF.Ru.
Сайт работает на технологии  
Q-Portal
АВТОРЫ СЛОВАРНЫХ СТАТЕЙ

Макс ФРАЙ, Андрей КОВАЛЁВ, Марина КОЛДОБСКАЯ, Вячеслав КУРИЦЫН, Светлана МАРТЫНЧИК, Фёдор РОМЕР, Сергей ТЕТЕРИН

ДРУГИЕ АЗБУКИ

Русский мат с Алексеем Плуцером-Сарно, Постмодернизм. Энциклопедия. Сост. А.А.Грицанов, М.А.Можейко, Крымский клуб: глоссарий и персоналии, ArtLex - visual arts dictionary, Мирослав Немиров. "А.С.Тер-Оганьян: Жизнь, Судьба и контемпорари арт", Мирослав Немиров. Всё о поэзии, Словарь терминов московской концептуальной школы, Словари на gramota.ru



Идея: Марат Гельман
Составитель словаря: Макс Фрай
Руководство проектом: Дмитрий Беляков