АРТ-АЗБУКА GiF.Ru | Креатуры женского

Креатуры женского

О специфике женской идентичности в России

Вступление

"Представить, выразить и понять русское женское существо как своеобразное и новое среди француженок, немок, итальянок, англичанок, римлянок, гречанок, грузинок..." - тема изнурительная, как пророчески заметил В.В.Розанов в 1913 году.

История феминизма в России выглядит причудливо. Практически с середины XIX и до конца двадцатых годов XX века слова "эмансипация", "женское освободительное движение" и "феминизм" не сходили со страниц российской прессы, а затем вдруг исчезли вплоть до конца восьмидесятых. Это определенно не было связано с изменением популяции женщин-гермафродитов, которые по уверению Отто Вейнингера особенно склонны к эмансипации¹. Однако в XX веке понятиям "гермафродитизм" и "андрогинность" предстояло стать ключевыми в русских теориях сексуальности и женской идентичности.

Западные теории феминизма проработаны на большую глубину во многом благодаря партнерству с "мужскими" философскими дискурсами. В результате многочисленных "брачных союзов" и "разводов" американских и европейских феминизмов с теориями-партнерами в лице марксизма, либерализма, психоанализа или постмодернизма приобретен важный для обеих сторон опыт²Неясно до сих пор, насколько продуктивен-деконструктивен этот опыт, никак не позволяющий различным группам женщин консолидировать теоретические усилия по выстраиванию пола в социуме и культуре. По всей вероятности, как любой бракоразводный опыт, он продуктивен в той же мере, в какой и деконструктивен. Пока терминология и смыслы западных феминизмов заново ассимилируются русским языком, проведшим полвека в строгой изоляции, кажется особенно важным понять, насколько русское женское девственно в отношении своего собственного опыта альянсов с мужскими теориями-партнерами и насколько оно способно репрезентировать и отстаивать себя.

"Вечная женственность" против "новой женщины"

Сексизм всех философских и психоаналитических нефеминистских теорий сделался общим местом в теории западного феминизма начиная с 70-х годов XX века. Борьба с фаллократией классической философии, несмотря на известные издержки, обнаружила свое рациональное обоснование. Сегодня трудно оспаривать факт, что теория красоты Канта так или иначе соотносится с его негативным отношением к женщине, а маскулинистские предпочтения Гегеля во многом определили его концепцию мирового духа. Так же невозможно отрицать теоретическую и эстетическую состоятельность критики авторов "фаллогоцентризма" Ж.Лакана и Ж.Деррида, предпринятую их "неверными дочерями" Люси Иригарэ, Элен Сиксу, Катрин Клеман, Джейн Гэллоп. Принципиальный вопрос о том, "соблазненные" это дочери, "соблазняющие" или "соблазнившие", остается до сих пор открытым³.

Как потенциальный теоретический партнер русская философия конца XIX - начала XX века обнаружила не просто обыкновенный сексизм, но такую степень женофобии, что речь должна идти не о политике репрезентации женского, а о политике его выживания.

В лице русского космизма и утопической философии Н.Федорова, В.Соловьева, Н.Бердяева "дочернее" теоретизирование имело не столько потенциальных оппонентов, сколько потенциальных отцов-убийц. И если в России "Эдип до смехотворности не состоялся"⁴, то одной из причин следует считать невероятную степень женоненавистничества русской патриархальной мысли. Разве что в лице Розанова, видевшего в женщине не "грех" или "даму", а "человека", можно было усмотреть желанного партнера, если бы не смущала другая крайность - неожиданная смесь "мягкой, тепленькой" физиологичности и религиозной "святости" по отношению ко всему, что касается полового акта.

В привычных дихотомиях (мужчина-женщина, дух-материя, активность-пассивность, культура-природа, разум-чувство, сознание-плоть) русские мыслители не ограничились предсказуемым маркированием плюс-минус. Они со страстью, ждущей психоаналитического прочтения, ополчились на весь комплекс понятий "женское", "природное", "материальное", "материнское".

Наиболее радикален в этом автор "философии общего дела" Николай Федоров, объявивший женское движение явлением "анормальным и тератологическим", возможность участия женщин в "юридико-экономической жизни" близким концом света, а материнство мерзостью и безумием. Однако частичной амнистии по Федорову заслуживали "отцелюбивые" женщины, что по необходимости должны были совершить незамысловатую работу по сбору праха для последующей реставрации.

В.Соловьев и Н.Бердяев, авторы идеи "вечной женственности", были осторожнее Федорова. Оба по крайней мере признавали права женщин на участие в "юридико-экономической жизни". Однако в "половой любви" и "злой женственности" с ее деторождением оба видели угрозу "собственно человеческому" (т.е. мужскому) разуму и духу. "Женщина - существо совсем иного порядка, чем мужчина. Она гораздо менее человек, гораздо более природа", - утверждал Бердяев⁵.

Изощренный эстет Соловьев в "Смысле любви" в поисках смысла "дурной бесконечности физического размножения организмов" достигает разящей степени простоты или иезуитства. Он пишет: "Материнская любовь в человечестве, достигающая иногда до высокой степени самопожертвования, какую мы не находим в любви куриной, есть остаток, несомненно, пока необходимый" (Выделено мною.- Л.Б.).

Новый Адам Бердяева, андрогинный, девственный и прекрасный, отказавшийся от "Евы рождающей", противопоставлялся уродливому гермафродитизму эмансипированной женщины с ее завистливостью и "обезьянничеством"⁶. О каком теоретическом партнерстве могла идти речь? И оно действительно не состоялось. Александра Коллонтай, первая из русских "новых женщин", признаваемая западными феминистками как теоретик феминизма, по иронии судьбы, сыграла заметную роль в путанице вокруг идей феминизма и женского движения, возникшей на русской почве⁷. Активно разоблачая "буржуазных равноправок", в своем пафосе ценности индивидуальной женской судьбы Коллонтай осталась фигурой одинокой и непонятой ни русскими социал-демократками, ни товарищами по партии. Однако ее концепции свободной любви ("стакан воды", "крылатый Эрос", "любовь пчел трудовых", "любовь-игра" или "любовь-товарищество") интересны и сегодня как иллюстрация основной стратегии XX века в отношении "женского" - стратегии переживания вместо знания.

Состоявшись практически, "радикальный марксистский феминизм" Александры Коллонтай не состоялся теоретически в силу непонимания со стороны как потенциальных союзников, так и возможных оппонентов. Утопизм и "загадочность" большинства русских идей, в том числе и судьба женского вопроса, во многом предопределена фатальной монологичностью говорящего, отсутствием реальных оппонентов и союзников.

"Амазонки" авангарда: утопия нормы

"Амазонками" и "скифскими наездницами" назвал в начале XX века Александру Экстер и Ольгу Розанову их друг Бенедикт Лившиц. В конце века (1999-2000) выставка в Музее Гуггенхайма и каталог Amazons of the avant-garde (Berlin, 1999) широко растиражировали дружеский комплимент.

Сравнение художниц русского авангарда с амазонками хромает, если вкладывать в него минимальный мужеборческий смысл. "Амазонки" русского авангарда сумели достичь удивительной свободы в творчестве, социальной и приватной жизни в конвенциональных рамках традиционного, "нормального" союза женщины и мужчины. Вопрос, почему творческие отношения внутри пар Степанова - Родченко, Удальцова - Древин, Гончарова - Ларионов, Попова - Веснин, Розанова - Крученых и др. оказались взаимно продуктивными и лишенными программного антагонизма, выглядит интригующим и принципиальным в современных дискуссиях о женской идентичности и возможностях ее репрезентации. Легко согласиться с Джоном Боултом, что западные критерии анализа ситуации здесь не работают⁸. Жизнетворческие проекты "амазонок" не описываются в привычных терминах войны полов, доминирования или соблазна.

Каким образом патриархатной норме удалось убедительно продемонстрировать свою состоятельность в среде русского авангарда вопреки духу перемен, вопреки теории "вечной женственности" и практике "новой женщины"?

Монологичность русского теоретизирования, как правило, не предполагает наличия Другого в качестве реального оппонента - союзника (групповщина и партийность остаются формами той же монологичности, вопреки демонстрируемому накалу полемических страстей). Опыт беспрецедентной внутренней творческой свободы, которую открыл для себя русский авангард начала века, и ее предельной внешней редукции в тридцатые годы был исключительно травматичным. Возможно, поэтому фигура "другого", необходимая для конституирования "я", сформировалась внутри названных пар. "Война полов" затруднительна, когда тому и другому полу нужно выживать. Русское женское провело большую часть века в совместных окопах разного толка - резонно ожидать здесь гендерных мутаций. Микро-оппозиции на фоне устойчивого альянса внутри пары в экстремальных внешних условиях - ситуация специфическая, русская. В случае "амазонок" она мутировала если не в патриархатную норму, то в ее утопию.

Новая андрогинность: Рабочий и колхозница

Миф о советской женщине более полувека продержал ее в глубоком окопе "истинного равноправия". Хитроумный механизм действия этого мифа заключается в том, что реальное насилие и декларируемая любовь оказались неотличимы друг от друга. В результате советская женщина обрела устойчивый синдром заложника, а равноправие с мужчиной - привкус отождествления с ним и насильником следующего порядка, государством⁹. Советское государство (Родина-мать) всемерно приветствовало и всячески поддерживало это отождествление.

На первый взгляд, неочевидно, но механизм этот воспроизводит ситуацию христианского платонизма Соловьева и его последователей, когда высшее "всеединство" мужчины и женщины в образах мировой души, Вечной Женственности, Софии, Прекрасной Дамы вытесняет фигуру реальной женщины в никуда. Инкарнация мировой души в женские образы выглядит вполне галантно и комплиментарно, но, как замечает уже Бердяев в "Метафизике пола и любви", "это слишком мужская философия и религия". Мощь русского мифа об "истинном равноправии", его скрытую перверсивность и живучесть продемонстрировала Вера Мухина в знаменитой скульптуре "Рабочий и колхозница" (1937).

Вдохновенная андрогинность Нового Адама причудливо отзывается в парном андрогине нового поколения. Пол декларативен и декоративен. Он не обязателен. В работе Мухиной собственно Власть репрезентирует себя, и средний род, как наиболее унифицирующий, ее абсолютно утраивает. Известно, что в первом варианте рабочий и колхозница были обнажены и тщательно задрапированы, чтобы скрыть половые различия (то есть их отсутствие). Затем вдохновенных пупсов одели - пол костюмировали. Но и костюмированность остается подозрительной. "Зачем этот шарф?" - допытывается у Мухиной приемная комиссия. А самые подозрительные в складках стальной юбки находят профиль Троцкого¹⁰.

Трагического экзистенциального звучания костюмированность пола достигает в творчестве репрессированных женщин, в лагерных рисунках 30-40-х Надежды Боровой "Женщины вместо мужчин", "Наши дети на прогулке", "Новенькая", "Аврал".

Женский взгляд в официальном советском изобразительном искусстве 30-50-х годов за редким исключением кажется поверхностной тематизацией женского (автопортреты, портреты женщин, материнство, дети). Мало что меняется в 60-80-е годы, когда женщина, частично освобожденная от транслирования фантазмов Власти, попадает в ситуацию "гинекея", "мира без мужчин, но целиком созданный по их воле", описанную Роланом Бартом в "Мифологиях": "Один роман, один ребенок, чуть-чуть феминизма, чуть-чуть супружеских обязанностей..."¹¹. Достаточно взглянуть на каталоги Татьяны Назаренко 1988 и 1991 годов, где полосные фотографии художницы с сыном перемежаются с ее картинами, чтобы понять, как легко воспроизводит себя этот миф на новых территориях.

Любопытно, что в советское время наиболее популярным "женским" искусством оказывается такое "мужское" занятие как скульптура. Новая экспозиция искусства XX века в Третьяковской галерее с работами В.Мухиной, С.Лебедевой, А.Пологовой, Б.Сандомирской, Т.Соколовой, Н.Крандиевской и других женщин-скульпторов делает эту тенденцию очевидной.

Возможное объяснение мутации скульптуры в женское занятие скрывается в ранней статье Веры Мухиной "Художественная жизнь Парижа", где она формулирует задачу скульптора в терминах почти акушерских: "Нужно сконструировать форму изнутри и вызвать ее наружу".

Миф Пигмалиона в русском контексте выворачивает наизнанку свой изначальный гендерный смысл: женщина вынуждена родить мужчину, "не мальчика, но мужа", чтобы в диалоге с ним русское женское могло оформить себя изнутри и "вызвать наружу" собственно женскую идентичность.

Фаллос и экзальтация материнского

Не вдаваясь в сложные отношения внутри различных стратегий феминистской субъективности, отметим некоторые существенные для русского контекста моменты. Выстраивание самостоятельной "генеалогии женщин", утверждение самодостаточности женского пола как универсального, "большего, чем один" (Люси Иригарэ) выглядит соблазнительно. Однако репрессия российского Фаллоса, скажем, через метафору "двух губ" как некой универсалии, если и желанны, то затруднительны. Мужчина и без того исторически воспринимается в местном контексте креатурой женского - Богоматери, Софии, Родины-Матери, а также "нормальной" советской матери с ее репрессированными желаниями, инвестированными в дитя, и наконец, креатурой Власти, грамматический род которой не случаен. Повторюсь, все это заметно осложняет репрезентацию собственно женской субъективности.

Художественная практика большинства московских художниц 90-х свидетельствует о мягкой, сочувственной позиции по отношению к Фаллосу и фаллократии. Обращение к заведомо "женским" материалам (текстиль, вышивка, керамика и т.п.) не носит у современных художниц Москвы черт программной экстатики героического периода женского искусства, связанного с именем Джуди Чикаго и ее "калифорнийскими девочками". Работы М.Константиновой, Л.Звездочетовой, М.Чуйковой, И.Вальдрон, если и касаются гендерной проблематики, делают это косвенно, по касательной. Смыслы, интригующие их, либо окрашены терпимостью и юмором, либо находятся в других пределах. Симптом Новиковой-Вашенцовой, артикулированный Еленой Елагиной совместно с Игорем Макаревичем в проекте "Жизнь на снегу" (1994), свидетельствует, как саморепрезентация Власти, транслируя себя, аннулирует признаки пола.

Своим лучшим совместным проектом называют рождение дочери Евы другая пара художников, близких кругу московского концептуализма - Наталья Абалакова и Анатолий Жигалов ("Наше лучшее произведение", 1981). В "Фигурах Закона I" (1995) Анны Альчук фалличность и ее отсутствие в "Фигурах Закона II" (2001) регулярно оказываются неспособными формулировать себя в терминах фаллократии. Наличие и отсутствие прячутся за очевидное украшательство, ускользают, трансформируются друг в друга или формально демонстрируют хорошо известные стереотипы. В "Большом Красном" (1999) Ирины Наховой гипертрофированный фаллос через псевдоагрессию обнаруживает чувствительность и уязвимость. Проблема материнства тематизируется, но одновременно настойчиво запрашивает онтологическое измерение в проекте Наталии Турновой "Почему вы кричите?" (1999).

Русская традиция, несмотря на упомянутую в начале статьи прерывистость, позволяет говорить не только о проблеме объединения-размежевания полов, но и некоторой экзальтации материнского. В упомянутом выше интервью философ Михаил Рыклин отмечает, что телесная связь ребенка и матери не размыкается в нашем контексте отсутствующим символическим Именем Отца (его место занимает "желание матери"), в результате чего ребенку не доступен порядок Символического. "Кастрация в этом случае повторяется ежедневно, ежечасно, ежеминутно, - утверждает автор, - и российские "психотики" в отличие от западных "невротиков" возвращают свои травмы непосредственно в Реальное". Это построение затрагивает проблему Реального и местную специфику "стадии зеркала", которое начинает сквозить и делаться прозрачным. Кроме того, оно отсылает к идее Юлии Кристевой о доэдипальной, первичной, материнской фазе в развитии субъективности. "Материнское желание" традиционно маркируется в психоанализе как фаллическое, однако, анализируя изображение Мадонны Беллини, Юлия Кристева отмечает отсутствие "стадии зеркала", то есть элиминацию "другого"¹². Невербализуемый "телесный язык эмоций" матери и ребенка противопоставлен логическому языку и уровню Cимволического, переживание существует не вместо знания, оно выглядит как знание. Отношения внутри пары мать-дитя при этом весьма драматичны, далеки от гармонии и описаны через понятие "отвращение". Мать - одновременно любимый и "отвратительный" объект, так как постоянно существует угроза ее утраты¹³. Любовь-отвращение доэдипальной, материнской фазы формирования субъективности по Кристевой представляют интерес для описания ситуации, в которой русское женское с исторически навязанным ей комплексом общей с мужчиной экстремальной судьбы и материнской ответственности за него. Кроме того, недооцененным кажется указание Кристевой на возможность репрезентации Реального помимо Символического.

"Двоица" и прозрачность

Более "почвенический" путь обнаружить предпосылки для теоретического осмысления русской женской субъективности связан со средневековой богословской традицией толкования Любви вне Эроса как "приязни" ("филия"), "жалости" ("каритас") и "уважения" ("агапос"). Его формирует Павел Флоренский в "Столпе и Утверждении Истины". Его схема "преодоления границ самости" выглядит так: "Я" любящего истощает ("опустошает") себя в "не-Я" объекта любви-жалости. Это безличное "не-Я" становится "другим Я", то есть "Ты", восстанавливая первое, опустошенное "Я". Таким образом, "вместо отдельных, разрозненных, самоупорствующих "Я" получается двоица - двуединое существо, имеющее начало единства своего в Боге... Притом каждое "Я", как в зеркале, в образе Божием другого "Я" видит свой образ Божий"¹⁴.

Констелляция "двое (двоица) перед лицом Третьего" предполагает обязательность Образа Божьего как внешнего медиатора и незримого зеркала для двоих. Незримость зеркала восстанавливает в правах категорию прозрачности, попытки актуализировать которую были предприняты в Москве в начале 90-х¹⁵.

Культурная ситуация последнего десятилетия XX века в России отмечена самоотверженными попытками женщины обрести, наконец, свой пол. Возможный следующий шаг от идеи "двоицы" или "несостоявшегося Эдипа" - это утопия, где женщине отводится первичная материнская доэдипальная роль.

Новое материнство не сводимо к альтернативе "развитый мозг или камень в матке"¹⁶. Его формат пока не определен. Можно ожидать появления Фаллоса-Дитя, в своей двойственности не подлежащего кастрации, новых представлений о сексуальной идентичности женщины-нематери и женщины-матери, переосмысления репрезентативных возможностей прозрачных препон и плевр, сопутствующих материнству. Последнее может оказаться терапевтическим занятием перед лицом Реального, разлученного с Символическим. И определенно, экзальтация материнского в своем пределе разрешает видеть в мужском частично репрезентированное женское.

Пол определяется культурой. Так, каменные скифские "бабы" (от тюркского "отцы", "предки") трансформируются под давлением национального мифа в свою противоположность - русских "каменных баб" и "скифских наездниц". Так, бедность гендерного репертуара способна компенсироваться его неожиданной инструментализацией - Вера Мухина отливает идеальный, то есть прозрачный женский торс и выходит на идею "полостной", по ее выражению, скульптуры, где объем создается воздухом, пустотой.

Постскриптум

Возможно, и сегодня нет оснований утверждать, что новейшая редакция "новой женщины" спасет мир, как их не было сто лет назад. Однако сегодня очевидна острая необходимость реабилитации женского, природного, материнского в культуре. Идея ответственности за реальный мир как креатуру "женского", выглядит если не спасительной, то определенно более продуктивной, чем "мужские" теории насильственного преобразования реальности.

1. См.: Вейнингер О. Пол и характер. М., 1991.

2. См.: например, анализ упомянутых взаимосвязей в книгах: Sargent L. Women and Revolution: A Discussion of the Unhappy Marriage of Marxism and Feminism. Boston, 1988; Shelton B.-A., Agger B. Shotgun Wedding, Unhappy Marriage, No-Fault Devorce? // Theory of Gender. Feminism on Theory. New York, 1993; Клингер К. Либерализм-Марксизм-Постмодернизм // Гендерные исследования. Харьков, 1998, N1.

3. См.: Gallop J. The Daughter’s Seduction: Feminism and Psychoanalysis. Ithaca, 1982.

4. Интервью с Михаилом Рыклиным // Женщина и визуальные знаки. М., 2000)

5. См.: Бердяев Н.А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека // Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989.

6. См.: Бердяев Н.А. Метафизика пола и любви.

7. Осипович Т. Коммунизм, феминизм, освобождение женщин и Александра Коллонтай // ОНиС, 1992, N1.

8. Bowlt J.E. Women of Genius // Amazons of the avant-garde. 1999, Berlin.

9. См.: Бредихина Л.М. Репрезентационные практики в женском искусстве Москвы, 90-е годы: Пренатальный период // Женщина и визуальные знаки. М., 2000.

10. Воронов Н.В. Вера Мухина. М., 1989.

11. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989.

12. Kristeva J. Motherhood According to Giovanni Bellini // Kristeva S. Desire in Language: A Semiotic Approach to Literature and Art. N-Y, 1980.

13. См.: Жеребкина И. Прочти мое желание. М., 2000, с. 58-61.

14. Русский Эрос, или Философия любви в России. М., 1991.

15. О прозрачности. Альманах. М., 1995. CD-версия.

16. См.: Мишле Ж. Ведьма. Женщина. М., 1997

29.04.2003

Источник: Музей современного женского искусства
Автор статьи: Людмила БРЕДИХИНА - все материалы

К списку раздела «Арт-критика»
Арт-Азбука