АРТ-АЗБУКА GiF.Ru | Письмо изнутри

Письмо изнутри

Юрий Лейдерман."Имена Электронов"
Издательство "Новая луна", Санкт-Петербург, 1997

Петербургское издание Юрия Лейдермана - первая публикация его текстов, представляющая его действительно в новом качестве - не художника, но литератора. Впервые его произведения, даже публиковавшиеся ранее, интегрированны в некую новую целостность, представлены не в контексте современного искусства, как это было в публикациях "Места печати" и "Художественного журнала", но как самостоятельный литературный текст - предоставленный самому себе, лишенный всех опосредований и смягчающих обстоятельств.

Когда в рамках своего Сонсбиковского проекта, являющегося отправной точкой "Колумбарных машин", Лейдерман отсылал бесконечные факсы, описывающие его прогулки вокруг Арнхема, многие из этих листов были помечены, как грифом, репродукцией одной из Дюшановских работ, той, где на нотном листе набросана маленькая фигурка велосипедиста. В каком -то смысле эта работа - визуальный эпиграф данной книги: "вызывающая банальное дребезжание фигура автора, отправляющегося на велосипеде описывать окрестности" ("Колумбарные машины"), пересекающая "расчерченность небытия", предъявленную, кроме всего прочего, и как не-творчество, отказ от конвенционального произведения, ибо этот белый лист предназначен для нанесения совершенно иных знаков.

Лейдерман сравнивает этого автора или лирического героя с Шерлоком Холмсом, мне же скорее видятся здесь фигуры его отдаленных последователей, героев "Твин Пикса" или "X-files", обреченных, в отличие от Холмса, использующего даже свои галлюцинации для нахождения позитивного ответа, на поиски заведомо непредъявляемых улик и на расследование принципиально недоказуемых тайн, расположенных за линиями все той же расчерченности - комьютерной сеткой или шахматными клетками пола Черного вигвама. (Да и некоторые сюжеты лейдермановских опусов отсылают к научно-фантастическому жанру, в особенности история "Погибших команд", разбившихся в автокатастрофах и словно предназначенных для "загробного пересаживания на неведомые звездолеты".) Риторика исследования и доказательства, будь то детектив, философский текст или квазинаучный эксперимент, форму которых обретают некоторые художественные проекты Лейдермана, начинает прокручиваться вхолостую, проваливаясь в запредельность нерепрезентируемого. Автор может не сообщать, но лишь свидетельствовать, "настаивать на аутентичности личной галлюцинации" ("Записки из желтого ящика").

Лейдермановские расследования исходят вроде бы из представления о пронизывающем весь мир тотальном тексте. В первых эссе - "Колумбарных машинах" или "Дороге на Рим", речь идет как бы лишь о культурологической проблематике, о "коррумпированности любого экспозиционного пространства", например, заведомо являющегося целиком записанным теми текстами, которые диктуются "гениями места" или "гениями времени". Но постепенно плотно исписанным всевозможными знаками оказывается весь мир, и на электронах, быть может, можно прочесть имена героев Троянской войны, а "Каждое отдельно взятое расположение игроков на поле рождает в траве газона какой-нибудь биологический вид с его латинским названием" ("Погибшие команды"). Попытки прочесть эту тайнопись выявляют не утопическую модель "всеохватывающего синтаксиса мира" (М. Фуко), но лишь смутную взвесь аннигилирующих друг друга высказываний, невнятность взаимонаслаивающихся, нерасшифровываемых, и, в сущности, не предназнаенных нам посланий : "Мир ничего не предлагает нам, поскольку для него мы являемся, по большому счету, отсутствующими" ("Заметки из желтого ящика").

И тогда следствие или исследование заходит в тупик, натыкаясь на решетку "расчерченности", за которой - лишь "опустошенная, всхлипывающая возможность отсутсвия". Между первой ("Колумбарные машины") и второй ("Имена электронов") частями книги приходит странный слом, пугающая метаморфоза самой природы дискурса - блистательная философская эссеистика, отмеченная остроумием, вдумчивой эрудированностью, неожиданностью образов,обаянием авторской интонации, внезапно растекается в "расходящееся желе" афазического свидетельствования, где словосочетания, в первом случае казавшиеся терминологическими новооброзованиями, превращаются в фантазматические сгустки языковой магмы.

Возможно, именно здесь происходит то странное "ускользание из идеологии в биологию", о котором упоминается в "Записках из желтого ящика". Ибо призванный "явиться на тот свет и доложить" о результатах своих исследований, повествователь "отвечает изнутри", из почти физиологически внутреннего мира, погруженного в красноватую заглазную темноту, исчерченную сеточками кровеносных сосудов и заполненного какими-то "плотными комочками", "желатиновыми сгустками" и "клубящейся бахромчатостью".

Говоря о языке лейдермановской книги, о "графоманической" технике письма, уместно было бы вспомнить "автоматическое письмо" сюрреализма, особенно в той интерпретации, которую предлагает Морис Бланшо. Язык, исчезающий как инструмент, язык, избавленный от означающей функции, оказывается не только освобожденным, но и униженным. Письмо Лейдермана, кажется, ставит своей целью показать все муки бессилия, все унижение языка, проваливающегося в "ущербность ущербности",в "разверзающуюся графоманию", тщетно пытаясь вместить свидетельство о заведомо невербализуемом, необозначаемом опыте. Он обрастает тавтологиями и уменьшительными суффиксами, обретает странную ритмичность то-ли заговора, то ли причитания. Но из этого "колыхания густеющих фигур текста", из флуктуаций вязкой языковой материи возникают редкие по своей неведомой не столько силе, сколько природе воздействия образы, вызывающие не понимание или восхищение, но странное и иногда почти мучительное резонирование в глубинных пластах нашей собственной фантазматики.

Можно понять ощущение дискомфорта и жути, сквозящее в предисловии Монастырского : "Лейдерман... так далеко продвинулся на неисследованную территорию, что ему там, в одиночестве и черт знает где, естественным образом иногда очень страшно становится". Впрочем, чувство страха и одиночества испытывает скорее читатель, ибо во второй части книги текст ощущается как лишенный антропоморфного автора. Возможно, именно эта жуть неантропоморфности текста заставляет автора другого предисловия, В.Кондратьева так подробно описывать внешний облик и личные пристрастия Юрия Лейдермана - в несколько наивной потребности убедить читателя, что вопреки страшноватому предчуствию, эту книгу написал вполне реальный и "нормальный" человек.

14.10.1997

Автор статьи: Ирина КУЛИК - все материалы

К списку раздела «Арт-критика»
Арт-Азбука