АРТ-АЗБУКА
словарь современного искусства


"Я идеальный поэт своего времени...". Интервью Дмитрия Александровича Пригова


А.Д.: Дмитрий Александрович, вот вы и перешли в разряд классиков. Как ощущаете себя в новом качестве?

Д.А.П.: Конечно, в определенном смысле это смерть андеграундного, героического и террористического существования. К сожалению, как показывает опыт почти любой террористической группы – ну, собственно говоря, поубивают они там кого надо, а потом хотят жить спокойно. В опыт терроризма надо вкладывать некие гены, которые потом разовьются в спокойную жизнь. А то что – захотели террористы жить спокойно, но у них уже нет такой возможности: их всех поймали, пересажали. А в принципе, если б их оставили свободными... Ведь все герои 68-го года парижского, немецкого, теперь – истеблишмент, государственные люди... Очевидно, такова внутренняя закономерность человеческого – антропологического существования.

Можно с ней бороться – покончить с собой или нюхать кокаин, как это делала вся парижская элита, пытаясь, вопреки биологии, ввести себя в некое ювенильное, возбужденное состояние. Но это быстро разрушает. У Пушкина, кстати, есть хорошая формула – "Блажен, кто смолоду был молод". Другое дело, что поэзия вообще, как поп-имидж, рассчитана на некое юношески-романтическое сознание, покоряет в основном молодых людей и ее голосом говорят какие-то юношеские страсти. Поэтому поэты, как правило, к старости переходят на прозу. Но поскольку я занимаюсь не поэзией, а некими поэтическими структурами, то у меня нет полного совпадения со стихом, который бы меня все время омолаживал, порождая дикое противоречие между реальным возрастом и представлением о поэте как о человеке молодом.

У меня есть некая рессорная система, которая позволяет входить во взрослый возраст спокойно, принимать книги, которые не разрушительно на меня действуют. Но я не строю иллюзий: романтический, героический период – вступление в Культуру, завоевание ее, шокирование, – для меня, конечно, закончился. Меня спасает только многоуровневость, эшелонированность русской культуры. То, что для одних уже давно прошло, для многих еще и не начиналось. Я был в одном маленьком городке, там люди, споря об Аксенове, говорили, что это чудовищный формализм, разрушение литературы и что читать его невозможно. Здесь и спасение: я буду по этим ступенькам времени спускаться к людям и потом приду в тот маленький город – лет через сто. Вот когда и там я стану не актуален, то, значит, я действительно полностью умер.

А.Д.: Дмитрий Александрович, а вы сами довольны, что перешли на новый уровень, или вы считаете это неизбежным? После такого количества некоммерческих книг – небольшого тиража или вообще самиздатовских – странно видеть столь "попсовое" издание – стихи самого популярного периода, самые лучшие, тематически собранные...

Д.А.П.: Единственное, чем это можно объяснить, – они все укладываются в большой проект размером в жизнь. Я стараюсь все время эксплуатировать разные имиджи и роды деятельности. Это мимикрия, боязнь быть закрепленным. Когда мне говорят: "Ты художник", я возражаю: "Нет-нет, я стихи пишу", или заявляют: "Вот ты стихи написал...", а я в ответ: "А-а, нет, это старые, я уже другим занимаюсь". Я пытаюсь улизнуть от жесткой фиксированности в социуме, в языке – кроме культурной позиции это внутренний комплекс и синдроматика старых времен. Это гены поколений, боявшихся быть опознанными в пределах репрессивной системы. Чисто психологическая защита. Но она оформлена мной в некую стратегию художественного поведения, поэтому для меня очень важен чудовищный разброс между стихами, книгой предуведомлений и выступлениями с джазовыми музыкантами, где я диким голосом что-то ору как безумный. В рамках старой системы представлений о том, как себя должен вести художник, все это трудносоединимо, но с точки зрения авангардного искусства такие вещи вполне понятны и легко сопряжимы. Это меня как-то утешает – система жестов и поведения еще не стала избитым культурным ходом. Пока она может в какой-то мере удивлять, поражать. Я думаю, что в кругах, увязших в радикальной практике, это тоже уже не новинка; другое дело, что современная культура пока не явила ничего реально превосходящего такой тип поведения. Он уже заезжен, но еще актуален.

А.Д.: Дмитрий Александрович, а вы себя продолжаете считать авангардистом, или вам милее кич?

Д.А.П.: Можно употреблять слово "авангард" в нескольких смыслах. Я говорю о некоем типе авангардного поведения, которое не есть стиль "авангардизм". Скорее это постмодернизм, а он спокойно вмещает в себя и элементы кичевые, и какие угодно.

А.Д.: Вы свои стихи всегда собирали в сборники. Здесь же тексты из разных циклов смешаны. Это не собрание сочинений, а "all the best". Ждать ли полного, более академического, собрания? Как же выполнение вашего плана?

Д.А.П.: Действительно, к 2000 году я должен закончить 24 тысячи стихотворений. Венское славистическое общество и Мюнхенский университет собираются их издать, кроме того, у меня есть читатель – известный филолог Максим Шапир. Значит, есть один читатель, один издатель, и будущее у меня есть. Начиная с 2000 года запускается проект – в течение следующих двух тысяч лет в Интернете ежемесячно будет открываться по одному стихотворению. 24 тысячи – это по стихотворению на каждый месяц предыдущих двух тысяч лет и соответственно на каждый месяц наступающих. Вот такой проект на четыре тысячи лет: есть идеальный поэт, есть идеальное будущее, есть идеальный читатель, есть идеальный издатель. Я – идеальный поэт нашего времени. А дальше – мне самому не имеет смысла что-то делать. Ну, я делаю что-то так, по инерции, – знаете, если машина-маховик раскручивается, ее ж невозможно сразу остановить. Я буду в качестве гигиены писать, но я понимаю, что все за пределами этого проекта – ненужная тавтология.

Я сейчас начал создавать некие конверсионные тексты: что на что и как переводится. Скажем, один священник равен двенадцати прихожанам, двенадцать молящихся прихожан равны двум священникам, двадцать поющих священников равны тридцати шести прихожанам... Конверсия денег, конверсия людей и животных. В строгом советском мифе основная система структуры была – иерархия, соподчинение. Каждый занимал свою нишу. А нынешний мир – конверсионный: все конвертируется во все, надо только знать обменный курс. Раньше я писал идеологические тексты – призывы, поучения, иерархии русской и мировой поэзии. А теперь пытаюсь сформировать большой корпус текстов по конверсии. Очевидно, если я брошу писать стихи – стану тексты писать, пьесы брошу – чем-то еще начну заниматься... Потом ведь я каждый день рисую; хотя у меня план – 2-3 стихотворения в день, но 6 часов каждый день я рисую. Это деятельность достаточно активная, но в местной культуре основной мой имидж – поэт. И как-то надо не писать стихи, но имидж поддерживать. Вот основная моя задача.

20.10.2004

Антон ДОЛИН

Русский журнал



полный адрес материала : http://azbuka.gif.ru/critics/ideal/