GiF.Ru - Информагентство «Культура» Искусство России: Картотека GiF.Ru
АРТ-АЗБУКА GiF.Ru
АБВГДЕЁЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЫ, Й, Ь, ЪЭЮЯ

  







Арт-критика





Из интервью с Джикией (апрель-май 2005 года)

Александр Джикия 
 
Как возникла идея сделать эту книжку?

В 2004 году я приехал домой на летние каникулы, и как-то раз Лабазов спросил меня, собираюсь ли я выходить на пенсию в Турции, или ещё где. Я сказал, что не собираюсь. "Ну тогда надо что-то делать, – сказал Лабазов. – Давай сделаем тебе книжку". Концепция определилась сама по себе. Начиная с 1982 года, я стал записывать в "Книги учёта" названия нарисованных картинок с датой изготовления. Сами картинки (а также их изображения) сохранились далеко не все, но я могу похвастаться практически полным списком названий. Мы взяли этот список за основу и попробовали задокументировать максимальное количество изображений, а лучшие картинки дать крупным размером. На сбор этого материала, фотографироватие и оцифровку ушло больше года.

Можешь ли ты сказать, какие художники оказали на тебя влияние? Каковы твои пристрастия в изобразительном искусстве?

Я стал рисовать, не имея никаких пристрастий. У нас дома была большая библиотека, но в ней не было практически ничего, относящегося к изобразительному искусству. Был, правда, рулон с десятком хороших репродукций. Моей маме тогда очень нравились "Зонтики" Ренуара, но меня это не привлекало. Была там "Мадонна с младенцем и Святая Анна" Леонардо. Мне эта картина почему-то очень сильно не нравилось, да и сейчас не нравится. В общем, я много раз залезал в этот рулон, и каждый раз испытывал разочарование от того, что все картины в нём были "не те". У моей бабушки были две книги карикатур Бидструпа. Я их часто смотрел, они были смешные, но как-то плохо, неприятно нарисованные. То есть, мои первые впечатления от других художников были негативные. Может быть, это не относится только к иллюстрациям из "Жизни животных" Брема и из "Библиотеки приключений", это были замечательные гравюры, но что-то мне говорило, что ТАК я никогда не научусь рисовать, что, в общем-то, и подтвердилось впоследствии.

Когда я был в пятом классе, я целый год читал "Похождения бравого солдата Швейка" с иллюстрациями Йозефа Лады. Я прочёл эту книгу раз десять. Лада был первый художник, который оказал на меня серьезное влияние и нравится мне до сих пор. Случилось так, что однажды в Германии мои рисунки были выставлены вместе с рисунками Георга Гросса. Так вот, я считаю, что рисунки Иозефа Лады гораздо лучше рисунков Гросса. По крайней мере, я бы предпочёл, вместо Гросса, повисеть рядом с Ладой. Вторая вещь, к которой я имею непосредственное отношение – это русский лубок. Причем отношение это достаточно сложное. С одной стороны, лубок мне очень нравится, с другой – нет, но он всегда удивляет. Так же, как и работы Клее. Его рисунки вызывают у меня чувство зависти. Я думаю, что Клее – величайший из всех рисовальщиков (потому что рисунок – это отдельная область изобразительного искусства). Из живописцев, я бы назвал Эль Греко, Гойю, Пикассо. Из скульпторов мне нравится Микеланджело, его сломанный нос, морщины на лбу, Давид, Ночь, Пиета. При этом, у меня всегда было чувство, что его работы пахнут потом, и я точно знал, что такому бездельнику, как я, соревноваться с Микеланжело бессмысленно, и я не сделаю своего Давида в 25 лет, и не смогу сказать: "Давид с пращой/ Я с луком, Микеланьоло/ Повержена высокая колонна/ В глубокий мрамор!"

В детстве я никогда не видел китайских и японских гравюр, хотя это именно тот тип лёгкого, "мгновенного" художественного языка, которым я пользуюсь сам.

Ну и, конечно, Греческие вазы (до-классического периода). Давным давно я их нарисовал.

У тебя есть свой прекрасно узнаваемый стиль. Твои рисунки ни с чем не спутаешь.

Стиль – это нечто, противоположное подражанию. Другими словами, стиль – это власть. Хармс определил власть словом "сабля". "С помощью сабли мы регистрируем мир".

Что это такое? Очень давно, еще в институте, я понял, что изобразительное искусство (в отличие от литературы) отражает довольно ограниченный спектр человеческого существования. Оно либо героическое, либо пасторальное. Оно показывает либо ад, либо рай. А в настоящей жизни всё менее однозначно и более многообразно. Получается, что есть огромное количество состояний и ситуаций, которые никогда не регистрировали. Есть такие позы и движения, которые никогда не рисовали. Эти движения мимолётны, их трудно изучить методом рисования с натуры. Фотография фиксирует их крайне редко и только в своих лучших образцах (Брессон, например) несмотря на то, что они постоянно повторяются, и, таким образом, образуют патерны, которые пребывают в нашей зрительной памяти. Я с детства рисовал "по памяти", удивляя этим своих бабушек – и легче всего мне давалось движение и композиция, а труднее всего фактура и детали.

Таким образом, не обращая внимания на детали, мне присуща способность мгновенной регистрации мимолётного мира. Это и есть мой стиль.

Как и когда возник твой стиль рисования? Как появилась форма рисунка с подписью?

Рисунок с подписью – это образ мысли, присущий архаическому сознанию.

Мы воспринимаем мир всеми имеющимися у нас в наличии органами чувств (в первую очередь зрением и слухом) и определяем его мыслью. Мы видим, слышим и одновременно думаем, даём оценку всему комплексу наших ощущений. Рисунки с подписью – это греческие вазы, китайские гравюры, русский (и европейский) лубок, и многое-многое другое, это очень широко распространённая форма художественного выражения.

Когда я был маленький, часто пели песню: "... нарисовал он на листе/ и подписал в уголке..."; ну так это про меня, только без политических установок.

Я рисовал в основном птиц и зверей, сопровождая изображения подписями.

То есть в раннем детстве у меня уже был мой стиль, который пропал, когда я начал имитировать чужие стили, начиная с Мики Мауса и кончая академическим рисунком в Мархи. В любом случае, мне очень повезло, что в детстве меня ничему не учили по рекомендации старого грузинского художника Ладо Гудиашвили, которому как-то раз показали юное дарование; что потом меня не приняли в школу при Третьяковке, а позже я поступил не в Суриковку, а в Мархи, где я подобрал свою давно потерянную сабельку и опять начал рисовать "по памяти", "от себя".

Летом 1982 года я сдал экзамены и пошел гулять на поле с моим ротвейлером Марсом. Потом я вернулся домой и нарисовал красным фломастером на папиросной бумаге формата А4 первую "картинку". Следом появилась вторая, третья, четвёртая, и т.д. Кажется, это было "Расставание перед дальней дорогой". За то лето я нарисовал около 200 рисунков, которые тут же стал показывать своим друзьям; мы не работали "в стол". Мне очень нравилось то, что у меня получалось – я знал, что нашёл свой стиль. И хотя рисовать я тогда совершенно не умел, это было неважно. Важен был путь. Он давал ощущение счастья (со-участия).

Теперь я бы сказал, что тогда я ещё искал свой способ регистрации мира. Возможно, если бы я мог выбирать, я предпочел бы стать поэтом или писателем, но что-то меня останавливало. Возможно, сознание того, что я не знаю русский язык.

Но русский ведь твой родной язык?

Я родился в Тбилиси, и в детстве говорил по-русски с небольшим грузинским акцентом, хотя грузинского никогда не знал. Собственно говоря, все русские, которые жили в Тбилиси, тоже говорили (и думали) по-русски с лёгким грузинским акцентом. У русского языка есть разные слои. Есть целые области русского языка, огромное множество слов, которых я никогда в жизни не употреблял. Слово "початый", например. Или "ладья". Я не думаю этих слов. Мой русский – это абстрактно-городской сектор русского языка. Впрочем, я писал какие-то (не очень хорошие) рассказы исочинял (иногда неплохие) стихи. Например: "Кругом грохочет канонада/ В меня попал кусок снаряда/ Сломал мне руку, выбил глаз/ Чтоб я одним смотрел на Вас/ И гладил Вас одной рукою/ Довольный участью такою!" Но у меня были друзья, которые писали НАСТОЯЩИЕ стихи, поэтому я оставил себе своё рисование.

То есть форма картинки победила?

Каким-то образом я чувствовал, что моей памяти не хватает, чтобы быть писателем, а мои стихотворения несамодостаточны. В то же самое время, когда стихотворение помещалось рядом с рисунком, всё становилось на свои места. И наоборот – неподписанная картинка не тянула сама по себе, потому что в общем-то была не очень хорошо нарисована, но подпись создавала то, что сейчас называется "мэссэдж". Я подписывал картинки сзади, пока мой учитель Николай Николаевич не предложил включать название в изображение, потому что это ЧЕСТНО – очень, кстати, важное качество, без которого не бывает искусства.

Мне кажется, что между изображением и подписью должно возникать какое-то напряжение.

Да, на самом деле, "картинка" как раз и находится между названием и изображением, как театральное действие находится между позами героев и их диалогами, как песня находится между музыкой и словами.

Давай попробуем найти какие-то аналогии. Сам жанр рисунка с подписью сразу порождает ассоциации с карикатурой. Соотносишь ли ты себя с этим жанром?

Карикатура – это анекдот, она предлагает зрителю единственный ответ на единственный вопрос; в ней нет искусства, потому что искусство никогда не даёт никаких ответов ни на какие вопросы.

Ты упомянул лубок. Лубок тоже форма, включающая изобразительное и вербальное.

Я считаю, что лубок – это лучшее, что было в русском изобразительном искусстве до ХХ века. На мой взгляд, из Третьяковской галереи можно выбросить всё (так называемое) "академическое" искусство, включая всех "передвижников". Мне и раньше было это ясно, и теперь я так чувствую. "Не ждали", например, – это нарисованные актеры, изображающие, как в театре, какие-то чувства на сцене, которые заранее запрограмированны на то, чтобы зритель получил конкретный ответ на конкретно поставленный вопрос. Это карикатура, журналистика, политика – но это не искусство. "Примитивный", "народный", "неаристократический" русский лубок регистрировал настоящую русскую жизнь, хотя именно потому, что она настоящая, совсем не так важно, что она русская. Медведь там страшный, настоящий, но в то же время смешной, потому что он настоящий медведь. Два дурака там знают, что они втроём. Мне кажется, что в России кроме лубка настоящей была только литература. Конечно, до ХХ века, до авангарда.

А самое близкое тебе в русской литературе – это творчество Даниила Хармса?

Если представить такую ситуацию, что мне можно будет оставить себе только одну книжку, я оставлю Хармса.

А как ты относишься к рисункам Хармса?

Кто-то сказал, что рисунки поэтов – хорошие, а рисунки писателей – плохие. Хармс, конечно, поэт. Поэтому у него хорошие рисунки. Один раз я сделал книжку "О явлениях и существованиях N2", где 17 рисунков моих и 1 Хармса – я вставил в книжку его рисунок, как камертон. Я очень не люблю (мягко говоря) все остальные иллюстрации, которые когда-либо были сделаны к Хармсу. Поэтому я сделал ещё две книжки по Хармсу: "Случаи" и "Лапу".

Как ты сам отличаешь хорошую картинку от плохой?

Это сразу видно. Я называю хорошие рисунки НАСТОЯЩИМИ. Хорошие рисунки (фильмы, стихотворения, музыка, архитектура и т.д.) создают мир, и являются миром. А мир всегда нов, удивителен, неповторим; короче – настоящ.

Когда у меня получается хорошая картинка, я сам удивляюсь. Как она получается – я не знаю. Случаются удачи. Плохие картинки вторичны, сделаны с использованием штампов. Штампы находятся в руке, в голове, в сознании. Возможно, штампы это и есть "стиль". Я думаю, что все художники в какой-то момент попадают в эту засаду. И тогда приходится уходить от своего стиля.

И все-таки ты мог бы назвать какие-то критерии?

Хармс дал поэтичекое определение хорошему стихотворению: если скатать в комок листок с таким стихотворением и бросить его в окно, стекло разобьётся.

Прагматически хорошее стихотворение (музыку, картинку и т.д.) можно определить количеством единиц восприятия. Баха, например, можно слушать бесконечное количество раз, Бетховен надоедает быстрее, а кое-кого даже невозможно дослушать до конца. Мне нравится пересматривать некоторые из своих картинок, другие я предпочёл бы никогда не нарисовать. В любом случае, хорошие вещи хороши тем, что они удивительны; и самое интересное, что они могут надолго сохранять это ощущение удивительности. Если, например, рисуешь какое-то лицо, и оно вдруг получается удивительным, то на него интересно смотреть годы спустя.

Интересно, а каким ты сам у себя получаешься?

Обычно штампованным, редко настоящим. Но всегда с большим носом. Когда я готовился к вступительным экзаменам в Мархи, все Дорифоры и Афродиты получались у меня более носатыми, чем они есть на самом деле.

Так почему ты так часто рисуешь самого себя?

Есть форма рассказа от первого лица, и я часто ей пользуюсь. Это придаёт рассказу убедительности. Тебе больше верят, когда ты говоришь: я там был. Или: я это придумал (хотя я никогда ничего не придумываю). Также, я часто рисую свои сны, и во сне я вижу себя как (не всегда главное) действующее лицо. С другой стороны, каждый художник, что и кого бы он ни рисовал, всё равно рисует себя. Поэтому, если я рисую собаку, старуху, дерево, мёртвого солдата, Сталина, грязного бомжа без ноги – это всё равно я; разницы между мной и остальными нет. Всё на свете – это я. И в жизни я (иногда) чувствую, что все, кто живёт на этом свете – это я. Поэтому бывает так тяжело жить.

Можно сказать, что ты в своих рисунках – это персонаж?

Со времен школы, я не понимаю, какая разница. Я всегда считаю, что автор и персонаж – одно и то же. И продолжаю так считать.

Ты хотел быть актером?

Никогда. Более того, я терпеть не могу театр. Может потому, что на самом деле я и есть самый настоящий лицемерный актёр со множеством ролей. В детстве я надевал на себя все свои значки, смотрел на себя в зеркало и представлял, что это я вернулся с войны (с лёгкой раной в левое плечо). Как-то раз я мысленно снимал про себя непрерывный фильм, и я думал, что всё на свете изменится, если я сделаю то, а не это, пойду в другую сторону, например. Да, я часто играю разные роли. И иногда меняю ход истории.

Как рано ты начал рисовать?

Я всегда рисовал. Более того, я был единственным художником в семье, и мне все про это говорили. Я помню, как я нарисовал свой первый рисунок. Мне было года два с половиной. У меня был альбом для рисования, были краски, но кисточки почему-то не было, поэтому я взял карандаш, у которого сломался грифель, и этим карандашом долго стучал по столу, пока не выстучал себе кисточку, и тут погас свет (потому что в Тбилиси и при советской власти часто отключали свет), и тогда мне зажгли свечку, и я при свете этой свечки сделанной из карандаша кисточкой нарисовал два рисунка – машину и утку. Машина была красная, и она ехала. Утка была синяя с зелёным. Я хорошо помню эти два рисунка – они произвели на меня сильное впечатление, особенно машина. С тех пор я помню почти всё, что нарисовал.

Я практически всегда рисовал на горизонтальном формате в "тетради для рисования" или на "машинописных страницах". Иногда мне выдавали "ватман", это было роскошью, и обязывало создать шедевр, что, естественно, не получалось. Видимо поэтому мне нужно иметь большую пачку бумаги, которую не жалко выбросить в случае чего, чтобы рисовать, не беспокоясь. Горизонтальный формат, по моему наблюдению, используют художники, интересующиеся ситуациями, а не объектами. Кино и телевизор трудно представить вертикального формата.

В детстве я рисовал только животных (и танки). Я никому не позволял исправлять мои рисунки и никогда не слушал, когда мне говорили, как надо рисовать. Как-то раз меня начали упрекать, что как это я совсем не рисую людей, и что я должен этому научиться. Я нарисовал несколько силачей с мускулами как шары; силачи получились никуда, и я совсем перестал рисовать.

А когда началась фотография?

Мне подарили фотоаппарат "Смена", которым я фотографировал с балкона. Мой папа тогда сам печатал фотографии, и то, что получалось у меня, мне не нравилось. Недавно в старых негативах я нашёл кадр – у меня был солдатик, деревянный пупсик в шапочке и с носиком – я поставил его в горшок с фиалками и сфотографировал, как он сидит в засаде. Когда я поступил в институт, родители подарили мне "Зенит Е". Это была настоящая машина, которой я фотографировал, пока учился в Мархи. Я тогда был влюблён в мир, и он был весь открыт передо мной. Я очень жалею, что не снимал тогда хотя бы по плёнке в день. Два года назад я купил фотоаппарат "Мавика", которым ежедневно пользуюсь.

Ещё я сочинял стихи (я любил печатать на машинке – видимо поэтому). Мои стихи были так себе, и как-то раз я принёс из детского сада стихотворение, которое мне очень понравилось, и выдал его за своё. Родители удивились и отправили стихотворение в "Мурзилку". Я ужасно страдал две недели и надеялся, что каким-то образом всё на этом закончится, но всё на этом не закончилось. Из "Мурзилки" пришёл ответ: "Дорогой Саша, нам кажется, что ты не сам придумал это стихотворение". Поэтому все остальные стихотворения я уже придумывал сам, и никуда их не посылал.

Как возникает идея картинки?

Есть несколько подходов. Иногда что-то происходит во сне. Например, мне приснился плакат времён Великой Отечественной войны с подписью, которую я запомнил. Я очень бережно отношусь к любым текстам и считаю, что перестановка даже одного слова недопустима. И если одно слово "ушло", и ты его заменил чем-то сходным по смыслу, то это уже подделка. На рисунке я повторил композицию того плаката. Хотя я и не смог воспроизвести его в точности, потому что плакат был нарисован сухой кистью в манере соцреализма, я же так рисовать не умею. Текст зато удалось вытащить из сна без потерь: "Всё же фрицу пропадать/ Хоть малыш без самолёта/ У него есть наша жопа/ А у фрица только б...".

Всегда ли картинка приходит во сне? И как это происходит наяву?

Нет, конечно. В искусстве мы пользуемся одновременно несколькими состояниями сознания, о чём замечательно рассказал Феллини в "8 1/2".

Это, во-первых, так называемая "реальность", существующая во сне и наяву; во-вторых, это воспоминания об уже произошедшем во сне и наяву; и, в третьих, фантазии на тему прошлого и будущего. Это МАТЕРИАЛ для произведения искусства. Само же произведение искусства происходит в настоящем вместе с миром, и если художнику удаётся убрать себя с пути этого потока, получается настоящая вещь. Поэтому для рисования приходится заниматься тем, что называют словом "медитация", проще говоря на время прекращать свои мысли, и тогда возникают образы, которые каким-то образом через глаза проецируются на бумаге, и руке остаётся (в меру натренированности) их "обвести". Каким-то образом, параллельно с изображением у меня возникает (иногда достаточно длинное) название. Иногда название приходит первым и "провоцирует" возникновение зрительного образа. Бывает, что либо одно, либо другое не появляется, и тогда в 99 случаях из 100 картинка летит в ящик для мятых бумаг. Для того, чтобы успешно рисовать, надо тренировать свою способность к "остановке мыслей (мира) ", и свою руку, которая обеспечивает быстроту и свободу отражения возникающих образов. Возникающие образы, в свою очередь, изменяются в процессе накопления изобразительной силы. В любом случае, надо стараться быть открытым миру, потому что мир постоянно проявляет свою чудесность людям, которые настроены его видеть. Чудесность мира, безусловно, это самая главная вещь, которая меня интересует. Не совпадения, знаки, фокусы, а чудо первой категории – чудо существования. Недавно я показал своим студентам фильм "Клео с 5 до 7" про молодую женщину, которой осталось 2 часа до подтверждения диагноза – есть у нее рак или нету. Она ходит по Парижу 22 июня 1962 года, и всё, что она видит в этот день – чудесно. Я попытался сказать об этом моим заспанным студентам, и одна девушка с каким-то осуждением спросила: "То есть Вы считаете, что мир прекрасен?" Не прекрасен, моя милая, а чудесен. В этом вся разница.

Импульс приходит изнутри или снаружи, от какого-то события, впечатления?

Импульс появляется мгновенно. Скорее изнутри, но это не совсем верно, потому что он может быть связан с тем, что происходит снаружи. Обычно я рисую один, за закрытой дверью, желательно, чтобы при этом никого не было дома, а ещё лучше поздно ночью, когда никого нету нигде, все спят, и никто не позвонит по телефону. Так получается самое комфортабельное для меня состояние, когда лампа светит в потолок, на кухне кипит чай, телефон не звонит и часы не считают время. С другой стороны, я однажды целый месяц сидел напротив своего друга Арне на кухне в городе Кёльне, с утра мы пили кофе, плавно переходили на вино, разговаривали до поздней ночи, и я смотрел на узоры большого деревянного исцарапанного и прожжённого сигаретами стола, и в этих узорах возникали картинки, которые я немедленно регистрировал на простой "машинописной" бумаге. Бывает всякое.

Матисс как-то написал в дневнике, что позволяет рисунку свершиться посредством его руки. Чувствуешь ли ты что-то подобное?

Это настолько общее место, что даже не хочется его комментировать. Кто этот кто-то, кто водит моей рукой? Кто позволяет рисунку свершиться? Бог, какая-то сверхестественная сила? Кто смотрит моими глазами? Я могу с такой же уверенностью сказать, что это я. Я смотрю своими глазами, позволяю себе водить своей рукой и позволяю рисунку свершиться.

Вот, недавно я зашел в АБ студию и сидел читал старую газету. Тут проходит мимо Чельцов, и между нами происходит следующий разговор: "Джикия, у тебя газета пожелтела!"/ "Какая разница, там всегда пишут одно и то же"/ "Тогда зачем читать?" И на этот второй вопрос я уже не смог ответить. Чельцов победил. Это был настоящий дзенский диалог. Должна быть быстрота реакции, быстрота ответа. В обычной жизни я слишком часто отвлекаюсь на разные раздражители, но при этом в лучшие моменты рисования у меня есть сила, которая позволяет моей руке делать то, что она должна. Умные люди (Торо, Реджинальд Блайс) говорят, что ни в коем случае не надо читать газеты, ну и не делать также многое другое, чтобы не засорять своё сознание и быть восприимчивым к этому чудесному миру.

Путешествие – тоже способ стать восприимчивым

Это не мой способ. Я не люблю путешествия, потому что мир требует долгого и продолжительного знакомства для того, чтобы открыться передо мной. Это как в дружбе или в любви. Чем дальше, тем труднее с кем-то подружиться, потому что на это просто не хватает времени. Если ты кого-то любишь, ты с удовольствием отдаёшь этому человеку своё время, часть своей жизни, и у тебя уже не остаётся времени, чтобы отдать его кому-то другому. Я никогда не фотографирую на новых местах, потому что из такого фотографирования получаются бессмысленные туристические открытки. Но я уже около 30 лет фотографирую со своего балкона на Ленинском проспекте, и совершенно от этого не устал.

Ты как-то выделяешь периоды в своем творчестве?

Детский – Тбилиси 1965-1969. Потом ничего не было до 1979 года, пока я не стал готовиться к поступлению в Мархи у Николая Николаевича Маркарова. У него я научился тому, что я художник. В Мархи я сразу встретил свою будущую жену и всех своих лучших друзей, которые подтвердили (и до сих пор продолжают подтверждать) эту мысль. Поэтому я начал (и до сих пор продолжаю) рисовать, и где-то с 1982 по 1985 нарисовал какое-то количество неплохих картинок. По крайней мере, я не стеснялся их показывать. После института я попал в армию, где катастрофически поглупел. Мне понадобилась пара лет, чтобы начать рисовать, но время было уже не то. Жизнь заполитизировалась, и из неё ушло чувство любви. С этим связаны "чёрные" картинки 1988-1992 годов, с которыми я появился на профессиональной художественной сцене в квартирной галерее Димы Врубеля. У меня в те годы было чувство потерянного рая, я хотел назад, в 1983 год. В мае 1995 года я перестал читать газеты и смотреть телевизор, и сразу начал лучше рисовать. Так получилось, что в самом конце того же года мы с нашей маленькой дочкой неожиданно оказались в Америке, где за 1996 год я по инерции нарисовал свои лучшие кальки, и после этого пошёл работать плотником в Гуггенхейм, на что ушло 4 года моей жизни. В Гуггенхейме я научился говорить по-английски, и совершенно неожиданно получил предложение поехать преподавать рисунок в Турцию в университет Билкент. В 2000 году я второй раз в жизни вышел на дембель. Мне пришлось заново учиться рисовать. Кальки у меня не было, поэтому я перешёл на карандаш. А поскольку в голове у меня тоже ничего не было, я стал перерисовывать картинки с греческих ваз и с микенских печатей. 2000 и первая половина 2001 года оказались самым продуктивным периодом в моей жизни, но после 11 сентября я начал читать газеты, и в 2002 году произошла остановка. В 2003 я сделал серию красных картин маслом на бумаге, а в 2004 привёз из Москвы кальки, и опять учусь рисовать.

Почему калька?

Почему скрипка, а не виолончель?

Скрипка и виолончель придуманы давно, а вот на кальке рисует только Джикия.

На самом деле, я всегда рисовал тем и на том, что было доступно. В начале восьмидесятых я рисовал преимущественно шариковой ручкой (тоже не очень популярное, так скажем, изобразительное средство). За время учёбы в Мархи у меня появились рапидографы, которыми я стал, естественно, рисовать, "раскрашивая" (я знаю, как непрофессионально звучит это слово) замкнутые плоскости фломастером. Фломастеры не впитываются в кальку как в бумагу, и от этого служат значительно дольше, что в то время было очень существенно, потому что достать их было нелегко. Более того, "раскрашивая" картинку с обратной стороны, достигается красивый "нефломастерный" цвет с мягкой фактурой. Это ноу-хау очень подходит к моему стилю рисования, потому что в принципе я занимаюсь рисованием теней (именно поэтому мне так близки чёрные и красные тени с греческих ваз).

Одна из твоих выставок называлась "Начало света". Ты – оптимист?

В 1993 переполитизированном году какая-то очередная гадалка объявила о конце света, что вполне соответствовалу тогдашнему состоянию русского сознания. Как раз в намеченный на конец света день открывалась моя выставка у Гельмана, так что я воспользовался старым принципом перестановки смысла и назвал её "Начало света". Честно говоря, меня больше не интересуют концепция конца света, проблема сохранения личности после смерти и прочие религиозные постулаты. Мне с детства нравилось стихотворение из Швейка: "Что будет, то будет/ Ведь как-нибудь, да будет/ Никогда так не было/ Чтобы никак не было". Если это стихотворение оптимистично, то я оптимист.

15.05.2005



















Copyright © 2000-2007 GiF.Ru.
Сайт работает на технологии  
Q-Portal
АВТОРЫ СЛОВАРНЫХ СТАТЕЙ

Макс ФРАЙ, Андрей КОВАЛЁВ, Марина КОЛДОБСКАЯ, Вячеслав КУРИЦЫН, Светлана МАРТЫНЧИК, Фёдор РОМЕР, Сергей ТЕТЕРИН

ДРУГИЕ АЗБУКИ

Русский мат с Алексеем Плуцером-Сарно, Постмодернизм. Энциклопедия. Сост. А.А.Грицанов, М.А.Можейко, Крымский клуб: глоссарий и персоналии, ArtLex - visual arts dictionary, Мирослав Немиров. "А.С.Тер-Оганьян: Жизнь, Судьба и контемпорари арт", Мирослав Немиров. Всё о поэзии, Словарь терминов московской концептуальной школы, Словари на gramota.ru



Идея: Марат Гельман
Составитель словаря: Макс Фрай
Руководство проектом: Дмитрий Беляков