GiF.Ru - Информагентство «Культура» Искусство России: Картотека GiF.Ru
АРТ-АЗБУКА GiF.Ru
АБВГДЕЁЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЫ, Й, Ь, ЪЭЮЯ

  







Арт-критика





АПОФЕОЗ ЧАСТИЦ

Почему не хочется выбрасывать старые вещи?

Ежедневно в мире умирают миллиарды вещей. Каждый из жителей земли за день что-нибудь да выбросит. Мусор уходит на утилизацию, превращаясь в новые вещи, мусор гниет в пригородных лесах, удивляя длительностью периода полураспада, мусор улетает в космос, и в космосе уже есть целая орбита, по которой кружится с десяток тысяч земных обломков.

Может быть, осознание недюжинной силы и массы брошенных, сломанных, ненужных предметов заставляет русских гуманитариев - от художника Ильи Кабакова с его конфетными фантиками до философа Михаила Эпштейна с его проектом "лирического музея", где хранились бы обмылки и затупленные лезвия для бритья - обращаться к теме никчемных предметов и материалов. Рост потребления означает прежде всего увеличение количества потребленного, "умерших" вещей гораздо больше, чем "живых" Именно на этой новости цивилизации строил Ж.Бодрийяр свой трактат "Система вещей": если раньше на одно поколение вещей - роялей, бронзовых умывальников и комодов красного дерева - приходилось несколько поколений людей, то теперь человек за одну жизнь меняет несколько поколений мебели, машин и магнитофонов.

Вещи, вышедшие в тираж, создают свой Космос (уже не в астрономическом, а в "греческом" смысле), и его нужно заново обживать. Заново обживать то, что ты уже пережил и выбросил - постиндустриальный вариант идеи вечного возвращения.

Но не менее важен и тот факт, что мусор - воплощение конкретности касания и частности переживания. Конфету съел кто-то, на выброшенном комочке жвачки остались отпечатки определенных зубов, банка из-под колы напоила определенное горло. Потребление - интимнейшее дело. Со старыми вещами так трудно расставаться, потому что на них налипла наша - а не всеобщая - история. Они согреты нашим дыханием, деформированы нашими руками, укутаны в нашу память. Произведение искусства, сделанное из старых вещей, может оказаться неумелым, нелепым, но оно гарантированно трогательно - в нем есть душа в самом бытовом, "материальном" понимании этого слова.

Западная цивилизация - цивилизация без ремонта. Кофемолку никому не придет в голову чинить, потому что можно купить новую, поприкольнее, да и потому, кстати, что производитель не очень старался сделать ее на века: ему выгодно, чтобы покупатель через год пошел за следующей. Классик поп-арта строит пирамиду из предметов обихода, но если это бутылочки с соевым соусом, то не пустые, а полные, и если это банки томатного супа, то парадные, с витрины, и весь товар сертифицирован, а потому безлик, - зато его можно употреблять. Хтоническая же Россия гордится иным отношением с вещами: поскольку их часто не хватало, они становились членами семьи. Игорю Смирнову принадлежит наблюдение: в литературе соцреализма особенно подчеркивалось умение советского человека пользоваться сломанными предметами, побеждать на испорченных танках. Солженицын клял Америку за ее нелюбовь к ремонту. Автор анекдота смеется над новым русским за то, что он выбрасывает мерседес, в котором засорилась пепельница. И дело здесь не в оппозиции "богатые-бедные" (дескать, станем богатыми, тоже начнем разбрасываться мерседесами), а в том, что бедность учит важной вещи - плотно обживать ближайшие пространства.

Палатка-пылинка
Арсен Савадов, Георгий Сенченко


Мусор может играть роль сувенира, функция которого - напоминать о том, что далеко. Методика такого напоминания зафиксирована в знаменитой стихотворной строчке - "Случайно на ноже карманном найду пылинку дальних стран". При доверительно-мистическом, последовательно-медитативном отношении к пылинке она может вырасти до размеров галактики или черной дыры, абсолютно расширенной и абсолютно непрозрачной памяти.

Гибрид сувенирной пылинки и черной дыры - ткань туристической палатки, пропитанная Савадовым и Сенченко радикально черным составом. Мерцающие металлические овалы в центре куска ткани отсылают к фантастически-изысканным пейзажам без адреса. Или это прорыв в черной дыре, через который "черный турист" (по аналогии с "черным альпинистом", героем ночных страшилок покорителей гор) прозревает неведомое, или серебряный глаз, которым неведомое смотрит на нас, или просто значок - медаль на кителе, награда "За героическое пребывание в пространстве-времени".

В ближайших к нам вещах способны разверзнуться мистические бездны, но у нас, скорее всего, нет к ним ключа. Вне искусства, в быту, стены палатки тоже, бывает, чем-то пропитывают: но не краской от памяти, а жидкостью от дождя или от комаров.

Объект-одуванчик
Сергей Волков


Не метафорическая "пылинка дальних стран" - реальная пылинка твоего дома - вот из чего делает свое искусство Сергей Волков. Дорожные указатели и пирамидки, выполненные в прямом смысле из пыли, бросают вызов тому Искусству, которое хочет быть написанным с большой буквы. Не мраморные колонны - легчайшая взвесь, на которую нельзя чихнуть. Не гордая вечность - воплощенная мимолетность. Не "мессадж", а указывание как таковое: кажется, человек умеет это дело - указывать - но его знания и возможности столь скудны и тщетны, что самое честное указание направлено в никуда.

Египетские пирамиды тысячелетиями сохраняются под открытым небом, трехсотлетние полотна лелеют в залах с хищно рассчитанным уровнем влажности и прочих параметров... Пыльные модели Волкова сразу рождаются в стеклянных колпаках: им противопоказан воздух. Но никому не придет в голову обозвать их "гомункулусами" или еще каким лабораторным ругательством: они живут там, внутри, большой гордой жизнью, их "руками-не-трогать" (самая, может быть, внятная маркировка искусства) не является проблемой нашего воспитания. Доступная нам роль: благоговение.

Книжка-золушка
Андрей Басанец


Деревянная игрушка задержалась и развилась в России дольше и сильнее, чем в "цивилизованном мире": благодаря, очевидно, переизбытку лесного материала и, может быть, отсутствию каких-то других. Как в середине двадцатых Вальтер Беньямин вывозил из Москвы чемодан деревянных игрушек, так и в конце девяностых европейские музеи устраивают выставки "Деревянные игрушки из России".

Андрей Басанец делает из дерева игрушечные кровати, сундуки и более сложные объекты, специально подчеркивая закрытость их смыслов. Деревянный сундук со щеколдами, дополнительно замкнутый навесным цепным замком: это и грустное издевательство над наивным кукольным сейфом, который можно разбить в щепки ребром ладони, и ирония над зрителем, которого только дразнят фиктивной кукольной тайной. Басанец равномерно окрашивает объекты в скучную краску бульварно-садовых лавочек, и под этим нейтрализующим слоем бедная игрушка теряет главное, что у нее есть, - следы индивидуальных прикосновений. А бедность, разумеется, остается.

Можно было бы списать этот эффект на советские мотивы, известные как раз своей нивелирующей мощью: одна из выставок Басанца посвящалась Г.Зюганову, да и верхушка пионерского знамени с серпом и молотом, венчающая одну из экспозиций, сразу бросается в глаза. Но скорее здесь речь идет о том, что старое, умирающее - именно что умирает, теряет всякий различающий смысл и энергию.

Чтобы с этим согласиться, надо разделять точку зрения, согласно которой в каждой игрушке живет тоска по настоящему делу, и в ракете, собранной из конструктора, ребенок прозревает ту ракету, на которой он полетит позже в космос. Но мир игрушек вполне самоценен, в нем может не быть никакой тоски по другому, а лишь имманентная и милая уютность, бессмысленность, бесперспективность. Один из популярных венецианских сувениров - шкафчики разного размера, от десяти сантиметров до полуметра, набитые макетиками книжек. Стоят они жутко дорого и выглядят очень благородно: как раз потому, что претендуют быть ерундой, а не предметом чтения. У Басанца есть формально похожий объект - деревянные книги, закованные в полку. Они вызывают жалость: именно потому, что хотят быть прочитанными.

Скатерть-самобранка
Мартынчики


Самый "детский" на свете материал - пластилин - оказался одной из лучших метафор постмодернисткого мира: смысл никогда не замкнут, он всегда продолжается. То, что вчера было дворцом, может быть смято и перелеплено в лачугу: вот подлинная бедность. То, что вчера было зайцем, может быть смято и перелеплено в лису: вот подлинное богатство возможностей.

Волшебность технологии - раз, и из двадцатикопеечной коробки выпрыгивает целый мир - требует от авторов буйства красок и форм. Реалистичность материала требует от Мартынчиков основательности: если уж лепить страну, то во всех подробностях - с плетнем, коровой, подсолнухом. Более того - у пластилиновых человечков есть письменность и мифы: параллельно пластической работе художники совершают и литературную. Взялся быть Богом - полезай с головой.

Впервые увидев инсталляцию Мартынчиков, сочинитель этих строк не выдержал и украл какое-то забредшее на край работы животное: кажется, осла. Довольно скоро он неведомым образом исчез с моего комода. Я рассказал эту историю одному из авторов и получил ответ: "Он ушел".

Погружение-всплытие
Елена Китаева (Мао)


Объекты Елены Китаевой, составленные из мусора технологий, похожи на подводные лодки, которые опускаются на дно для того, чтобы потом всплывать на поверхность. Материал - кованое, клепаное, пробуравленное винтами железо, которое только уважение к крепости сплава мешает назвать вторсырьем; и маленькие аккуратные иллюминаторы, которые, кажется, не только зрителю нужны, они и для самого материала - окно в мир, который давно проехал мимо. В иллюминаторах портреты людей, чьи профессии тоже весьма технологичны - мартеновцев, авиаторов, моряков. Но выполнены эти портреты в эстетике недавно прошедшего времени: как и ржавый металл, эти люди вышли в тираж.

"Технология" и "колода карт" это бинарная оппозиция, не менее жесткая, чем, например, Север-Юг или металл-стекло. Технология предполагает глазомер инженера и логарифмическую линейку, карты - Ее Величество Случайность. Технология может становиться рабой вероятности в какой либо экзотической системе ценностей (каковой, очевидно, и была социалистическая экономика). Но технология всегда, при любой экономике, становиться рабой случая после того, как отправлена на свалку...

Трик-трак
Речники


...Какого, например, случая? Писатели-фантасты любят сюжет о том, как из деталек каких-нибудь ламповых приемников, собранных на помойке, мальчик-вундеркинд мастерит атомную бомбу. Ну, бомбу-не бомбу, а количество техники, познавшей в чьих-то умелых руках "жизнь после смерти" действительно велико. Это похоже на переселение душ, когда гайка, служившая двадцать лет мотороллеру, потом оказывается вдруг деталью ворот гаража или объекта искусства.

Помнит ли она о своих предыдущих инкарнациях? Способна ли мертвая техника сама - без помощи мальчика-вундеркинда -сложиться в новые живые механизмы? Речники - скорее не мальчик-вундеркинд, а самостийность мусора, гений гаек, которые сами соорганизовались для нового странного движения. Питерские такие дела: фантомы всякие там водятся, в том числе и ржавые.

Империя-сон
Александр Бродский


Картонный дом, набитый ржавыми предметами обихода, типа рукомойника, пустыми бутылками, глиняными долларами. Глиняный охотник, целящийся в стену и на глазах осыпающийся в пыль. Рассохшийся парковый фонтан, переоборудованный в грязную пивную стойку. Черное масло, стекающее на пол. Скособоченные бабушкины очки такого формата, что сквозь них можно, наверное, прочесть Письмена Бога.

Объекты Бродского находятся на самой грани существования - кажется, что, если выходя из выставочного зала, сильно хлопнуть дверью, то, обернувшись, можно увидеть столб глиняной пыли. Это вещи, которые вот-вот умрут, которые еле-еле уже удерживаются в одних с нами пространствах, они истончились настолько, что всерьез заботит вопрос: останется после них гипсовый прах или лишь туманная дымка?

Фактура тяготящегося самого себя материала, странные позы героев, фантасмагоричские сюжеты (в инсталляции "Предпоследний день Помпеи", например, внутри дома, который плавно тонет в мазуте, работает телевизор со Штирлицем) - все это дает стойкое ощущение бесконечного сна. Классичность форм заставляет думать, что это сон об Империи. Немножко - о той, которая была с нами и с которой были мы совсем недавно, но больше - Империи вообще, Империи, явленной нам как Археология: галерея с работами Бродского похожа на открытый раскоп.

"Жизнь есть сон", - этот древний кальдероновский вздох каждый метафоризует по-своему, но в трактовке Бродского он обретает особо прочувственное звучание: даже про такую сильную вещь, как Империя, мы не можем с точностью сказать, была она наяву или только приснилась.

Самое время задуматься - какой хлам, какие обломки, какие черепки останутся будущему случайному археологу от нас? Пусть он бережно обойдется с моим мусором.

Всюду Бог

Бог разлит по миру, как вода по стеклу. Нет вещей, в которых Бога было бы сильнее и больше. После столетий представлений об особо выделенном высоком-сакральном естественен повышенный интерес к некогда низкому: в бедном и сломанном мы ищем сегодня смыслы потому, что бедное и сломанное было смыслами активно обделено.

Но когда мы преодолеваем и эту оппозицию, когда мы забываем, что между мусором и Солнцем нет метафизической разницы, мы все равно, наверное, будем предпочитать мусор: он ближе, роднее, мы ему чем-то обязаны и как-то перед ним ответственны. Бог должен жить дома, как кошка.

1.10.2000



















Copyright © 2000-2007 GiF.Ru.
Сайт работает на технологии  
Q-Portal
АВТОРЫ СЛОВАРНЫХ СТАТЕЙ

Макс ФРАЙ, Андрей КОВАЛЁВ, Марина КОЛДОБСКАЯ, Вячеслав КУРИЦЫН, Светлана МАРТЫНЧИК, Фёдор РОМЕР, Сергей ТЕТЕРИН

ДРУГИЕ АЗБУКИ

Русский мат с Алексеем Плуцером-Сарно, Постмодернизм. Энциклопедия. Сост. А.А.Грицанов, М.А.Можейко, Крымский клуб: глоссарий и персоналии, ArtLex - visual arts dictionary, Мирослав Немиров. "А.С.Тер-Оганьян: Жизнь, Судьба и контемпорари арт", Мирослав Немиров. Всё о поэзии, Словарь терминов московской концептуальной школы, Словари на gramota.ru



Идея: Марат Гельман
Составитель словаря: Макс Фрай
Руководство проектом: Дмитрий Беляков